Дорогие коллеги!
Прежде всего хочу немного извиниться за моё долгое молчание.
Я давно не публиковалась в российских социальных сетях, практически перестала писать в своём русскоязычном блоге и не участвовала в обсуждении вопроса, который всегда считала чрезвычайно важным, — попыток введения в России абсолютной адвокатской монополии.
Причин моего отсутствия было несколько.
Первая, разумеется, связана с так называемой специальной военной операцией сами-знаете-где.
Я заметила, что многие мои российские коллеги исчезли из социальных сетей или существенно сократили своё присутствие в них. Я могу догадываться о причинах и не хотела никого ставить в затруднительное положение общением со мной, американским юристом, журналистом и вообще неудобным и независимым человеком.
Кто хочет продолжать со мной общаться — я всегда рада. Кто предпочитает воздержаться — я прекрасно пойму.
Вторая причина гораздо более личная.
Во время пандемии COVID-19 я тяжело переболела, перенесла серию микроинсультов и до сих пор полностью не восстановилась. Потом серьёзно заболел мой муж, перенёс операции, с осложнением, продолжительным периодом восстановления, который до сих пор не завершен полностью. У нас обоих возникли, скажем официальным языком, существенные ограничения мобильности и трудоспособности.
В результате время, которое прежде я могла посвящать профессиональному общению, российским коллегам и публикациям, пришлось направить на совершенно другие задачи.
И здесь возникла третья причина.
Пока мы болели и пытались восстановиться, некоторые недобросовестные государственные чиновники решили воспользоваться нашей физической неспособностью оперативно защищать свою недвижимость, расположенную за сотни миль от нашего дома и стали совершать - массово - некие противоправные действия в отношения нашей недвижимости.
Нам пришлось защищать своё имущество в судах.
Причём началось всё даже не с наших исков.
Как мы оказались по другую сторону адвокатской монополии
Мы с мужем владеем недвижимостью в штате Нью-Йорк, где мы раньше жили - и коммерческой, и жилой, которую мы сдаем или сдавали раньше.
У нас есть, в частности, коммерческое здание, где размещен и работает небольшой ресторан, который арендует местный предприниматель.
Владелица соседнего магазина решил предъявить к нам требования о праве прохода и проезда через нашу собственность. Такого права у нее не было, но бесплатной парковки и проезда хотелось.
И она воспользовалась - чем? - правильно, тем, что у нас, владельцев соседнего участка, были отозваны юридические лицензии.
Казалось бы - какая связь?
А такая. Это было единственным доказательством, которые она, через юридическую фирму из Нью-Йорк-Сити, настойчиво использовала в судах на протяжении двух лет, в двух отдельных исках.
Против нас были поданы два иска, один за другим.
Первый был отклонен из-за ненадлежащего вручения процессуальных документов - но после продолжительных измывательств со стороны юриста истца, первоначально поддержанных первым судьей.
Нам повезло - он само-отвелся, был назначен второй судья, который незаконное творчество первого судьи отменил и иск отклонил.
Тетенька немедленно подала иск во второй раз, в день отклонения.
Второй иск прошел через многочисленные слушания (виртуальные), полновесную процедуру раскрытия доказательств, бурный обмен ходатайствами и закончилось прекращением требований по существу в нашу пользу.
Стало быть, оба дела мы выиграли. Это нам стоило двух с половиной лет жизни - а в результате выяснилось, что дело не стоило выеденного яйца, с самого начала.
Однако эти разбирательства заново окунули меня в "мир лишенцев" лицензии и дали мне возможность наблюдать нечто гораздо более интересное, чем рутинный соседский спор о недвижимости.
Я еще раз убедилась, как американская адвокатская монополия действует в отношении людей, которые прежде сами были профессиональными адвокатами, а затем были лишены лицензий.
Мой муж практиковал как адвокат с 1974 по 2011 год. Я - с 2009 по 2015 год. Потом нам лавочку закрыли - сначала мужу, попробовали на меня нажать, чтобы я свалила из города, чтобы не "отнимать клиентов" у адвокатов "со связями". Я не свалила. И продолжала "отнимать". Ибо клиенты - не рабы, они идут к тому, кто лучше работает, а не у кого папа судья.
Ну так вот. Окунулись мы опять в омут благочиния судебной системы.
В качестве ее самых что ни на есть бесправных участников.
И провели интересную серию опытов - раз уж пошла такая пьянка - ой. Ну да, в общем, собирала материал для книги. Или книг. Приступила к написанию.
1. Кого на самом деле защищает адвокатская монополия?
Я более или менее слежу за попытками введения адвокатской монополии в России.
Слежу с грустью.
В меру своих возможностей я пыталась противодействовать этой инициативе, обсуждала её с коллегами и людьми, способными повлиять на ситуацию. Сейчас я существенно ограничила такие контакты, в том числе потому, что не хочу создавать для российских собеседников риск обвинений в иностранном влиянии.
Но я продолжаю наблюдать за аргументацией сторонников монополии.
И меня поражает, насколько она напоминает знакомые мне американские рассуждения.
Вам обещают защиту потребителей юридических услуг. Вам обещают профессиональную этику. Вам обещают, что специальная организация будет отбирать исключительно достойных, честных, квалифицированных юристов, а недостойных отсеивать.
Закрываю глаза и вот оно, в чешуе как жар горя - что? - правильно. Кодекс строителя коммунизма. Или филиал местной церкви. Или секты. Или ФПА - ой. Выбор Ваш.
Предполагается, что существует некая организация, настолько беспристрастная, неподкупная и высоконравственная (думаем коллективно о Юмадилове), что ей можно доверить определять, кто достоин заниматься юридической профессией, а кто нет.
Но кто будет контролировать эту организацию (думаем - Юмадилов)?
Кто будет назначать её руководителей (думаем - Юмадилов)?
Кто будет принимать решения об исключении из профессии (думаем - Юмадилов)?
И что произойдёт, когда контролирующие полномочия окажутся в руках людей, связанных между собой политическими, коммерческими или семейными интересами (не думаем - но всё равно Юмадилов)?
В таком случае профессиональное лицензирование может превратиться в обыкновенный инструмент раздела рынка. Или базара.
Причём исключать с этого базара могут не худших юристов, а лучших конкурентов — тех, чья квалификация, независимость и качество работы создают неудобства для привилегированных участников юридического бизнеса. Юмадилова, например.
Я наблюдала, как это может происходить в американской судебной системе.
Именно поэтому меня совершенно не убеждает обещание, что монополия автоматически обеспечит высокие этические стандарты.
Лицензия не делает человека честным. Отсутствие лицензии не делает человека нечестным.
2. Почему дееспособному гражданину должны диктовать, кому доверять?
Начнём не с адвокатов, а с их клиентов.
Гражданин является самостоятельным, дееспособным субъектом права.
Закон возлагает на него обязанность соблюдать правовые нормы, причём незнание закона само по себе не освобождает от ответственности.
Но когда дело доходит до выбора человека, которому гражданин хочет доверить защиту своих интересов, государство вдруг объявляет, что самостоятельно решить этот вопрос он не вправе.
Вы можете доверять конкретному юристу. Вы можете знать его двадцать лет. Вы можете быть убеждены в его квалификации, добросовестности и профессиональной честности.
Но если государство не выдало ему специального разрешения, он не сможет с Вами поделиться своими знаниями и Вы не сможете воспользоваться его услугами в той сфере представительства, которая зарезервирована за лицензированными юристами - что в США то же, что и адвокаты. Лицензия одна.
В штате Нью-Йорк лицензированием адвокатов занимаются непосредственно суды.
Judiciary Law § 478 (закон о судебной власти раздел 478) запрещает лицу, не допущенному к адвокатской практике, представлять интересы другого человека в суде.
При этом закон сохраняет право физического лица самостоятельно представлять собственные интересы.
Парадоксально, не правда ли - сам себя можешь, но соседа пригласить, которому ты доверяешь - ты же доверитель, вот и доверяешь - нэтх, низзя.
Я могу самостоятельно вести собственное сложнейшее судебное дело, составлять исковые заявления, анализировать прецеденты, проводить исследования и выступать перед судом. Но я не могу профессионально оказывать такую же помощь другому человеку только потому, что государство лишило меня лицензии.
Местный народ смотрит на то, что я вытвор... делаю в суде, облизывается и ТОЖЕ ХОЧЕТ того же. А я не могу - и народ как вампир зубами об стакан - и всё мимо. И не моя в этом вина. А просто государство не хочет, чтобы я (безо всяких сомнений профессиональный, многопрофильный юрист) - представляла тех, кого государству выгоднее держать непредставленными.
Я уверена, что многие российские юристы поймут, о чём это я.
Мои юридические знания при этом никуда не исчезли.
Мой опыт никуда не исчез.
Мои способности анализировать законодательство и судебные решения тоже никуда не исчезли.
Они настолько не исчезли, что стали на самом деле лучше, появилась свобода мышления, которой раньше не было с сонмом клиентов и поротой задницей, боящейся, что какой-нибудь очередой ...удак в мантии отыграется на клиенте Б, если ты по полной продавишь права клиента А.
И, как выяснилось, суды могут оценить - без возврата лицензии, этого не дождусь - наличие аналитических способностей.
Например, не далее как в 2025-теньком году, Федеральный апелляционный суд Второго округа не только милостиво разрешил мне участвовать в громком судебном деле в качестве "друга суда" (эксперта по праву) в области конституционного права, уголовного права штата Нью-Йорк и права, регулирующего потребительские кредиты, но и отобрал мое имя - Tatiana Neroni, Pro Se, Georgetown SC - из моря именитых "друзей" и, в числе всего шести таких "друзей", водрузить моё нелицензированное имя на судебное решение - одно из самых громких решений по 1-й поправке (свобода слова) и по регулированию юридической профессии за последнее время.
Токо посмотрите на это чудо:
1) Сначала идет имя помощника генпрокурора - представителя апеллянта-ответчика;
2) потом идет имя юриста респондента-истца;
3) потом идет имя представителя какой-то крутой правозащитной юридической организации,
и
4) номером четвертым (и вторым "другом суда") идет какая-то совершенно непонятная Pro Se из Джорджтауна, Южная Каролина.
Причем бэз лицензии.
Но с экспертизой.
Но на обложку решения - да.
А зарабатывать денюшку своими знаниями и опытом - нэтх.
Почему?
Этикой не дошла? До кого не дошла?
3. Российский парадокс: защитим потребителей, лишив их потребительской защиты
В российской дискуссии есть обстоятельство, которое я считаю особенно показательным.
Роспотребнадзор прямо разъясняет, что платные юридические услуги, оказываемые гражданам обычными юридическими организациями, регулируются законодательством о защите прав потребителей.
А профессиональная адвокатская деятельность, поскольку она по Федеральному закону № 63-ФЗ не является предпринимательской, из сферы действия этого законодательства исключается.
Я об этом уже писала, и не раз.
Получается замечательная ситуация.
Под лозунгом защиты потребителей предлагается переводить юридические услуги в сферу, в которой защиты у потребителя не будет.
Задаю вопрос в стиле Андерсена - зачем?
4. Что происходит, когда адвоката лишают лицензии
Теперь перейду к самому интересному — к нашему непосредственному опыту "лишенцев".
Нет, нужно было все же прожить бэз лицензии - у меня 11 лет, у мужа - 15 лет - чтобы понять:
(1) есть жизнь бэз лицензии,
и
(2) она лучше, чем С лицензией.
Подтверждается откровенной завистью, с которой лицензированные юристы жалуются на нас судьей - Ваша Честь, но ИМ ЖЕ НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ!
А хто ж виноват-то в этом, родименькие? Не вы ли этого хотели и так долго добивались?
Мой муж практиковал право десятилетиями.
Он ездил по судам, представлял клиентов, работал с огромным количеством дел.
Зачастую накатывал в день до трехсот миль совмещая тяжелый адвокатский труд еще и с заботой о семье, доме с участком и животных. Всё сам. Всегда сам.
В одном из дел он, будучи совершенно измотанным, не подписал процессуальный документ — ходатайство о вынесении решения в порядке суммарного судебного решения о прекращении дела по существу.
В обычной ситуации подобный недостаток устраняется подписанием и повторной подачей документа.
Но в отношении моего мужа - который был в фокусе "на уничтожение" - этот эпизод стал "ура!-ура! - взяли-взяли!" моментом и частью процесса, закончившегося бессрочным лишением адвокатской лицензии.
Правовой основой дисциплинарного преследования выступал, в частности, Закон о судебной власти, раздел 487 Judiciary Law § 487 — законодательное положение штата Нью-Йорк, посвящённое адвокатскому обману суда или стороны.
Это чрезвычайно интересный закон.
Пишу о нем книжечку.
ИИшечка вот такую обложечку мне нарисовала.
Хороший закончик, не дай Бог его никому - столько юридических карьер погубил, а написан левой задней, руки бы поотрывать писавшему, но думаю, уже помёр.
Он предусматривает, говоря официозом, ответственность адвоката за умышленный обман суда или участника процесса, а также за определённые другие формы профессионального злоупотребления.
Причём закон сочетает уголовную и гражданско-правовую ответственность: предусмотрена квалификация соответствующего поведения как уголовный состав, а потерпевший вправе требовать в дополнительном якобы гражданском иске тройного возмещения ущерба.
Именно этот закон впоследствии стал предметом нашего своеобразного сравнительного исследования.
Что касается возвращения лицензии, и мужу, и мне, теоретическая возможность обратиться за восстановлением существует.
Но в нашей ситуации она связана с требованием признать собственную неправоту и продемонстрировать раскаяние.
Такая религиозная процедура - покайся, дочь моя (сын мой). - Не бууууууду.
Ну и пойди прочь. Ну и ладно.
Мы не считаем, что совершили действия, за которые должны извиняться.
Поэтому такого признания от нас не будет.
И теперь я хочу рассказать, что происходит с человеком, который не соглашается с дисциплинарным решением, но продолжает требовать применения закона.
5. Один закон для обычного адвоката — другой для привилегированного?
После нашего собственного опыта мы решили проверить, как Judiciary Law § 487 применяется к другим адвокатам.
Методом - а что, нельзя?
В частности, к адвокатам, представляющим государственные структуры, и к юристам, имеющим тесные профессиональные, политические и семейные связи с представителями судебной системы.
Мы начали предъявлять гражданские иски по этому законодательному акту к высокопоставленным юристам, которые соврамши суду.
А они это делают ЛЕГУЛЯРНО.
Ибо привыкли к своей полной безнаказанности.
Ибо "папа судья" - "как можно"?
И обнаружили - естественно - поразительную, скажем так, двойственность правоприменения.
Когда речь идёт о моём муже в качестве получателей пенделей от этого законодательного акта, наши оппоненты настаивают на законности его лишения лицензии, обязательности соответствующего решения и необходимости учитывать его дисциплинарное прошлое.
Но когда речь заходит о раздаче моим мужем в качестве истца тех же самых пенделей "у меня папа судья" - вот таким фруктам - фруктов начинает трясти, сначала от ужаса, потом от возмущения - как чернь посмела?
И "у меня папа судья" начинает нести на голубом глазу, что к мужу моему тот же закон - да, пожалуйста, примените, и еще раз примените, и чтобы неповадно было.
А вот к ним самим - ни за что, этот закон, Ваша честь, ни в коем случае не может значить по отношению ко мне то, что он значит по отношению к этому... этому... этому... - на нем же клейма негде ставить! А я - уважаемый человек ("мой папа - судья").
И вот здесь на сцену выходят "факты икс" - враньё в электронном реестре под присягой.
Густопсовое.
Неоспоримое.
Прям хоть топор вешай.
В одном документе говорит - я хочу, чтобы наказали ляпкина-тяпкина (мужа моего) и его непутевую жену.
Хочу, хочу, хочу и еще раз очень хочу.
А в другом заявлении, тоже под присягой - это когда мой муж прижал "мой папа - судья" за жабры иском по тому же самому змеевидному закону за то, что просит наказания мужа в деле, где его БЛИЗКО НЕ БЫЛО - ни как стороны, ни как свидетеля - вот тут у "мой папа - судья" начинают гореть глазенки и он начинает вопить - "я этого не делал! никогда! И тот, кто говорит, что я это делал - наглый врун! Накажите его, Ваша Честь".
У чести потеет всё сразу, т.к. "мой папа ОЧЕНЬ высокого ранга судья" возьмет этого "не очень высокого ранга судью" за задницу, если он дитя обидит... А закон есть... А враньё есть... И что же делать, ему, горемычному?
Вредная семейка Нерони не облегчала работу вспотевшего.
Я составляла многостраничные таблицы: номер параграфа, первоначальное утверждение, последующее утверждение, ссылка на соответствующий судебный документ = ВРАНЬЁ под присягой, ВАША ЧЕСТЬ.
В некоторых случаях противоречия исчислялись десятками.
И что же происходило?
Честь честью, а задницы жалко.
Поэтому вместо рассмотрения выявленных противоречий предметом судебной критики становился объём моих документов.
Слишком длинное приложение.
Слишком много параграфов.
Слишком много доказательств.
Но если адвокат сделал противоречащие друг другу заявления в ста параграфах, как можно продемонстрировать эти противоречия, не сопоставив соответствующие сто параграфов?
И здесь я скажу совершенно новую истину для абсолютно всех юристов.
(Лицензированный) адвокат, пользующийся поддержкой привилегированной профессиональной среды, может рассчитывать на снисхождение даже тогда, когда его собственные документы противоречат друг другу.
А бывший адвокат, который указывает на эти противоречия, рискует сам стать объектом санкций.
Причем привилегированный адвокат НИКОГДА бывшим стать не может.
Разумеется, формально закон не устанавливает такой привилегии - глубокомысленно сказала она.
Именно поэтому фактическое применение закона представляет столь большой интерес.
6. История забора, который я якобы построила, будучи советской пионеркой
Приведу пример из тех самых соседских судебных споров, с которых начался мой сегодняшний рассказ.
Адвокат наших заборных оппонентов был значительно моложе и моего мужа, и меня и никогда прежде не имел с нами профессиональных дел.
Однако первым делом он собрал сведения и сплетни о нашей дисциплинарной истории и в первом же судебном документе после искового заявления он бухнул во все колокола всем набором этих сплетен:
ВАША ЧЕСТЬ - на них же пробы негде ставить, и потому ЧТО их лишили лицензии, ЧЕГО БЫ ЕЩЕ Ваша Честь их ни лишила - им всё будет нипочем. НЕ УБУДЕТ!
На голубом глазу.
В письменном виде.
Под присягой.
Но дальше стало ещё интереснее.
(Под)заборный адвокат начал утверждать, что я собственноручно и со злым умыслом построила забор на своей недвижимости, препятствующий проходу соседей - ИБО! - меня лишили лицензии.
Этого было достаточно для подзаборного понимания существенности доказательств.
Но дальше лодка мечтаний наткнулась на риф.
В ходе разбирательства выяснились две вещи.
Во-первых, заявленного права прохода у соседей не было. Таки вот никак. Право такое должно в штате Нью-Йорк - и в США - и в других местах - быть зафиксировано в письменном виде. Бывают интересные исключения в виде права прохода, установленного историческим использованием, но это редкость - и здесь заявлено было совсем другой право. На основании письменного титула.
А его не было.
Во-вторых, забор, как заявил свидетель под присягой тоже в письменном виде, стоял на своём месте более пятидесяти лет.
То есть его установили в те времена, когда я ещё была юной пионеркой в Советском Союзе и про США слышала только из телевизора как о страшному жупеле какой-то там угрозы.
Когда подзаборный - но сильно лицензированный - адвокат таки был приперт к стенке этими двумя грустными обстоятельствами, из него полезла совсем другая лексика: но я же, сказал он, никогда не утверждал, что ты/вы (в английском без разницы) бегала среди ночи по своему двору с дырко-копателем для заборов, сказал он.
Да нет, утверждал, мил друг, очень сильно утверждал, привязывал к отсутствию лицензии и сетовал, что "этих [непутевых нелицензированных дырко-копателей] никакими епитимьями - я серьезно, он религиозный термин употребил - не принудишь к подобающему (цитата) поведению".
Дырко-копательница получила эстетическое удовольствие от чтения.
Но его первоначальные утверждения уже были записаны электронным пером и их было не вырубить и так далее.
Вёл-вёл до абсурда - и довёл. Себя.
Задаю тупой вопрос - каким образом лишение лицензии в XXI веке доказывает злой умысел при установке забора полвека назад?
Никаким.
Но это не помешало на полном серьезе и с важным лицензированным лицом использовать такой довод в судебном споре против неподобающего нелицензированного лишенца. Меня.
7. Меня обвиняли даже в том, что я не сделала как НЕ-адвокат то, чего не имела права делать как НЕ-адвокат
Моя собственная дисциплинарная история содержит ещё один замечательный хронологический парадокс.
В числе предъявленных мне претензий были утверждения о том, что в 2008 году я не выполнила определённые обязанности перед клиентом.
Но меня допустили к адвокатской практике штата Нью-Йорк только в 2009 году.
В 2008 году я ещё не имела права выступать адвокатом.
Если бы я начала самостоятельно осуществлять лицензируемую адвокатскую деятельность до допуска к профессии, это само по себе создало бы вопрос о незаконной практике права. Это в Нью-Йорке уголовная статья.
Т. е. меня обвинили в том - следите за руками - что я НЕ совершила уголовного преступления, когда я НЕ была адвокатом, и НЕ подлежала регулированию адвокатской деятельности.
И потому, что я НЕ совершила этого уголовного преступления - меня лишили лицензии на практику без права автоматического восстановления.
И я - по тем временам еще сохранявшая остатки наивной веры в систему правосудия - думала, что эта ересь может быть разрешена одним телефонным звонком. Был звонок, и письмо, и ходатайства, и перевод дела из суда в суд, из апелляции в апелляцию.
И в результате вот она я, через 11 лет, вся такая из себя лишенная всех лицензий на практику - а также миллионов долларов (не шучу, лишили лицензии в день назначенного суда присяжных, сулившего именно столько) - за то, что я НЕ совершила преступления, запрещающего юридическую практику без лицензии.
Как сказал бы ягуарский детеныш в моей любимой сказке Киплинга - у вас еще не болят пятна?
У меня уже не болят.
8. Когда архив собственного дисциплинарного дела оказывается за платной стеной
Есть ещё один аспект, который я считаю принципиальным.
Дисциплинарное производство против моего мужа проходило в эпоху бумажных судебных архивов.
За прошедшие годы соответствующие бумажные материалы были выведены из хранения и, согласно полученным нами сведениям, уничтожены после оцифровки.
Но доступ к цифровым копиям организован совсем не так, как доступ к современным электронным судебным делам.
Материалы многих современных разбирательств можно просматривать через общедоступную электронную систему.
А за получение цифровых копий материалов старого производства мне выставили счёт приблизительно на 7 000 долларов.
Подумайте, что это означает практически.
Чтобы подготовить ходатайство о пересмотре прежнего решения в связи с новыми обстоятельствами или развитием судебной практики, необходимо изучить материалы первоначального дела.
Но доступ к ним фактически заблокирован стоимостью получения копий.
При этом само дисциплинарное решение продолжает использоваться нашими оппонентами в новых судебных процессах.
То есть государство сохраняет возможность ссылаться на последствия прежнего производства, одновременно создавая существенные финансовые препятствия для проверки его материалов.
Я считаю это одной из наиболее серьёзных проблем доступа к правосудию, с которыми мы столкнулись.
9. Когда тебя наказывают не за нарушение закона, а за его соблюдение
Теперь перейду к самому важному.
Наш опыт последних лет показал мне, что лишение адвокатской лицензии может иметь последствия, выходящие далеко за пределы запрета представлять клиентов.
Я могу составить юридически обоснованное исковое заявление.
Могу с хирургической точностью соблюсти элементы конкретного искового основания по общему праву.
Могу выполнить все предусмотренные процессуальным законом действия.
Могу соблюдать сроки, правила вручения документов, требования к форме и содержанию ходатайств.
И тем не менее меня могут наказать.
Не потому, что я нарушила закон.
А потому, что я соблюла закон не так, как хотелось бы моему привилегированному процессуальному оппоненту.
Например, процессуальное законодательство Нью-Йорка, CPLR 3025(a), предусматривает возможность однократного изменения искового заявления по праву при соблюдении установленных законом условий.
То есть для такого изменения не требуется предварительное разрешение суда.
Я пользуюсь предоставленным законом правом.
Адвокат противоположной стороны обращается к судье и требует санкций.
И вместо признания того, что закон разрешает соответствующее процессуальное действие, начинается обсуждение моего поведения, мотивов, объёма документов и дисциплинарного прошлого.
Подобные ситуации повторялись неоднократно.
Одновременно я наблюдаю противоположное отношение к действиям привилегированных оппонентов.
Им предоставляются дополнительные возможности исправить ошибки.
Им прощаются пропуски и недостатки документов.
Им дают второй, третий, пятый шанс.
И когда обнаруживаются противоречия в их заявлениях под присягой, вместо применения сопоставимых стандартов ответственности начинается поиск причин, по которым эти противоречия можно оставить без последствий - и как можно меня наказать за назойливое соблюдение закона и указание пальчиком на тех, кто его и не думает соблюдать - ибо "у меня папа судья", а посему учить право оно и не думало, все и так под него лягут.
Получается, что наличие профессиональной лицензии превращается в неформальный источник процессуальных преимуществ, какую бы чушь ее обладатель не нес.
А её отсутствие — в основание для санкций, хоть ты прям всё сделал комар носу не подточит. А на фиг нам твой комар. Ты что - "мой папа судья"? Нет?
10. Когда не получается отклонить иск по существу, его прекращают из-за болезни истца
Но и это ещё не предел.
В последние месяцы мы столкнулись с ситуацией, которую считаю особенно показательной.
Мы предъявили ряд исков, в которых оспаривали действия государственных чиновников, адвокатов и других участников судебных и имущественных конфликтов.
Эти иски сопровождались многочисленными ходатайствами и документальными доказательствами.
Одновременно мы неоднократно обращались за необходимыми нам условиями участия в судебных заседаниях в связи с инвалидностью.
Мы просили проводить заседания в доступном для нас формате, учитывать ограничения по времени и состоянию здоровья.
Вместо этого назначались объединённые слушания по многочисленным ходатайствам из разных дел.
В одном из таких случаев на одно утреннее заседание были вынесены четырнадцать ходатайств по четырём производствам.
Мы болели - гриппом. Помимо наших постоянных ограничений здоровья, тоже неслабых.
Мы не смогли участвовать в заседании в предложенных судом условиях.
И что произошло?
9 ноября 2026 года судья вынес решения о прекращении нескольких наших дел за неявку на заседание, сославшись на 22 NYCRR 202.27(b).
Без рассмотрения материально-правовых требований по существу.
Без разрешения представленных нами вопросов о законности действий ответчиков.
При этом ожидавшие рассмотрения ходатайства были объявлены утратившими предмет.
Так судебная система нашла способ прекратить разбирательства, не отвечая на поставленные нами правовые вопросы.
Но самое интересное произошло дальше.
11. Мало прекратить иск — нужно запретить человеку обращаться с новыми
Одновременно с прекращением дел судья распространил на нас запрет на подачу новых исков без предварительного разрешения — так называемый anti-filing injunction.
Причём речь шла не об одном конкретном споре.
Ограничение распространялось на будущие обращения в суды штата Нью-Йорк.
Подумайте о последовательности событий.
Сначала человека лишают профессиональной лицензии.
Затем его дисциплинарное прошлое используют для дискредитации его собственных исков.
Затем его наказывают за процессуальные действия, которые он считает прямо разрешёнными законом.
Затем назначают судебные заседания в условиях, которые человек с инвалидностью физически не может выполнить, несмотря на обращения за необходимыми приспособлениями.
Затем прекращают дела за неявку.
А после этого объявляют, что он не должен иметь возможности подавать новые иски без специального разрешения.
То есть речь идёт уже не о профессиональной монополии в узком смысле.
Речь идёт о попытке ограничить само право гражданина обращаться за судебной защитой.
И здесь я хочу обратить внимание российских коллег на принципиальное обстоятельство.
12. Почему независимый юрист опасен для профессиональной монополии даже после лишения лицензии
Почему недостаточно просто лишить человека права представлять клиентов?
Почему необходимо продолжать преследовать его собственные судебные обращения?
Я вижу ответ в нашем опыте.
Даже без адвокатской лицензии мы продолжаем демонстрировать, что можно заниматься юридическим анализом, исследовать прецеденты, готовить процессуальные документы и защищать свои права самостоятельно.
Причём делать это профессионально.
Мы продолжаем показывать, что наличие лицензии не гарантирует превосходства в юридической квалификации.
И что человек, лишённый лицензии, вполне может оказаться более подготовленным, более последовательным и более внимательным к требованиям закона, чем его лицензированный оппонент.
Это создаёт очень неприятную ситуацию для тех, кто привык использовать профессиональный статус как доказательство собственного превосходства.
Потому что возникает вопрос: если человек без лицензии способен самостоятельно вести сложные дела, выявлять противоречия в судебных документах и предъявлять юридически обоснованные требования к лицензированным адвокатам, то что именно доказывает сама лицензия?
Она доказывает наличие разрешения на профессиональную деятельность.
Но не доказывает, что её обладатель всегда прав.
Не доказывает, что он честнее оппонента.
Не доказывает, что он лучше знает закон.
И уж тем более не доказывает, что его заявления под присягой заслуживают большего доверия.
По моему убеждению, именно поэтому наши самостоятельные судебные обращения стали настолько неудобными.
Мы продолжаем создавать профессиональную конкуренцию — не на рынке платного представительства, с которого нас исключили, а в области юридической аргументации, анализа и публичного исследования судебной деятельности.
Мы демонстрируем, что право можно практиковать иначе.
Не в смысле незаконного оказания услуг без лицензии, а в смысле самостоятельной, независимой работы с законом.
И если этот пример неудобен, возникает соблазн не спорить с его содержанием, а просто исключить человека из судебного процесса.
Сделать так, чтобы он больше не мог предъявлять требования.
Чтобы он не мог демонстрировать противоречия.
Чтобы его документы больше не появлялись в судебных реестрах.
Чтобы сравнивать было не с кем.
И тогда профессиональная монополия превращается в нечто гораздо более опасное, чем ограничение рынка юридических услуг.
Она становится механизмом исключения независимого правового голоса.
13. Что происходит с профессиональной репутацией после лишения лицензии
Есть ещё одно наблюдение, которое я хочу обязательно отметить.
После лишения лицензии отношение к нам некоторых бывших коллег изменилось радикально.
Но отношение обычных людей — наших бывших клиентов, знакомых, людей, которые знали нашу работу, — во многом осталось прежним.
Они прекрасно понимают, что профессиональные знания не исчезают в момент вынесения дисциплинарного решения.
Человек не забывает законодательство в тот день, когда ему запрещают практиковать.
Его многолетний опыт не испаряется.
Его способность мыслить, анализировать документы и различать правду и ложь не зависит от наличия действующего удостоверения.
Люди, которые знали нашу работу, продолжают оценивать нас по нашему поведению и результатам.
А вот в профессиональной среде дисциплинарный статус может использоваться совершенно иначе — как своего рода клеймо, позволяющее не отвечать на аргументы человека по существу. А вместо этого, позевывая, вопрошать - Ваша честь, так где там Ваше ведерышко с дегтем и перьями?
И это ещё одна причина, по которой я не верю в обещание, что монополия автоматически обеспечит профессиональную этику.
Этика проявляется в поведении.
А не в удостоверении.
14. Что я хотела бы сказать российским коллегам
Я не предлагаю вам принимать мои выводы на веру.
Я рассказываю о собственном опыте, который продолжает развиваться буквально сейчас, в ноябре 2026 года.
Многие из описанных мною процессуальных документов находятся в электронных судебных реестрах.
Я намерена продолжать публиковать соответствующие материалы, сопоставлять заявления адвокатов и судебные решения и показывать, как применяются одни и те же правовые нормы к разным участникам процесса.
Я говорю о конкретных делах, конкретных документах и конкретном опыте столкновения с враньем под присягой конкретных высокопоставленных лицензированных адвокатов, которым - за это - ничего - не было - кроме защиты - от назойливых правдолюбцев, посмевших указать на "мой папа судья" пальчиком - дык он же соврал под присягой, ВАША ЧЕСТЬ!
И мой опыт заставляет меня поставить перед российскими коллегами несколько вопросов.
Что произойдёт, если право на юридическую профессию окажется полностью зависимым от решений ограниченного круга лиц?
Кто защитит независимого юриста, если он вступит в конфликт с людьми, контролирующими его профессиональный статус?
Кто защитит клиента, если выбранного им представителя исключат из профессии?
Что произойдёт, если профессиональная организация начнёт использовать дисциплинарные механизмы не для защиты доверителей, а для устранения конкурентов?
И, наконец, что произойдёт, если лишение профессионального статуса начнут использовать не только для запрета на представительство, но и для дискредитации человека во всех последующих судебных разбирательствах?
Для меня это уже не теоретические вопросы.
Мы с мужем испытали последствия такой системы непосредственно.
Мы знаем, что происходит, когда профессиональная лицензия превращается из разрешения заниматься определённой деятельностью в своеобразный сертификат правоты, а её отсутствие — в основание для презумпции неправоты.
Мы знаем, как трудно добиваться применения одного и того же закона к адвокатам, занимающим разное положение в профессиональной иерархии.
Мы знаем, что даже тщательное соблюдение процессуальных требований не гарантирует защиты от санкций, если судебная система начинает оценивать не законность действий, а личность участника процесса.
И теперь мы столкнулись с попыткой вообще исключить нас из будущих судебных разбирательств.
Сначала у человека отнимают право представлять других. Потом пытаются отнять возможность представлять самого себя.
И всё это может происходить под лозунгами профессиональной этики, защиты потребителей и обеспечения надлежащего отправления правосудия.
Дорогие российские коллеги!
Прежде чем поддерживать введение абсолютной адвокатской монополии, подумайте не только о том, какие преимущества она может дать вам сегодня.
Подумайте о том, что произойдёт завтра, если вы сами окажетесь неудобны людям, контролирующим допуск к профессии (Юмадииииилоооооов!)
Подумайте о том, что ваша квалификация, опыт, профессиональная репутация и даже безупречное знание закона могут оказаться недостаточными для сохранения права заниматься любимым делом.
И подумайте о своих доверителях, которым могут запретить выбирать вас именно тогда, когда ваша независимость и профессиональная принципиальность окажутся для них особенно важными.
Я не считаю, что профессиональная этика создаётся монополией.
Я считаю, что она создаётся личной ответственностью, независимостью, профессиональной честностью и реальной возможностью требовать одинакового применения закона ко всем.
Если закон обязателен для одного адвоката, он должен быть обязателен и для другого — независимо от лицензии, должности, родственных связей и близости к власти.
А если профессиональная система не способна обеспечить даже этого, то на каком основании ей предлагается предоставить исключительное право решать, кто достоин защищать чужие права?
Как сказал один великий....
А НА ХРЕНА КОЗЕ БАЯН?
