3,66 x 2,13 метра: ты в ответе за тех, кого держишь в заточении - животных и людей

Американское законодательство о защите животных гуманно.

Оно исходит из того, что обеспечение гуманного содержания человекообразных обезьян не ограничивается предоставлением клетки, в которой животное может физически разместиться. 

Законодательство учитывает потребность приматов в свободе движения, социальных контактах, разнообразии окружающей среды и поддержании психологического благополучия.

Эти требования закреплены, в частности, в федеральных правилах, принятых во исполнение Animal Welfare Act (Закон о подобающем содержании животных), 7 U.S.C. §§ 2131–2159 (Гражданский кодекс США), и содержащихся в 9 C.F.R. §§ 3.80–3.81 (подзаконные акты США).

Минимальные размеры помещения и свобода движения

9 C.F.R. § 3.80 устанавливает требования к основным помещениям (primary enclosures) для содержания нечеловеческих приматов.

Согласно § 3.80(a)(2)(xi), помещение должно обеспечивать животному достаточное пространство для нормального изменения положения тела и свободы движения — normal postural adjustments with freedom of movement.

Это самостоятельное требование, которое не сводится к арифметическому сопоставлению площади помещения с минимальными значениями, установленными нормативной таблицей.

В § 3.80(b)(1) предусмотрены минимальные размеры помещений в зависимости от группы и веса приматов.

Федеральные правила разделяют приматов на шесть групп в зависимости от массы тела и устанавливают для каждой группы минимальные размеры помещений.

Группа 6 (Group 6) — категория, включающая крупных человекообразных обезьян, в том числе горилл, шимпанзе, орангутанов и бонобо, весом более 55 фунтов (приблизительно 25 кг).

Для этой группы § 3.80(b)(1) предусматривает базовый минимум площади 25,1 квадратного фута (2,33 м²) на животное и минимальную высоту помещения 84 дюйма (2,13 м).

Это коробка, в которой вряд ли можно развернуться активному животному в 25 кг весом.  Такая "норма".

Однако для крупных человекообразных обезьян весом более 110 фунтов (приблизительно 50 кг) § 3.80(b)(2) устанавливает дополнительное требование: животным должен предоставляться дополнительный объём пространства сверх табличного минимума, достаточный для нормального изменения положения тела.

О реальной зафиксированной дополнительной площади человекообразных обезьян весом, вдвое и выше превышающем "норму", речь не идет. 

Почему?

Ответ напрашивается сам.  Эти обезьяны часто используются для опытов.  Держать их в слишком свободных вольерах дорого.

Тем не менее, отказываясь определять для человекообразных обезьян весом свыше 50 кг жесткие критерии дополнительной площади свыше 2,33 кв м на животное с минимальной высотой вольера 2,13 м, федеральные подзаконные акты благостно заботятся о психологическом благополучии животных, требуя в 9 C.F.R. § 3.81 «Обогащени[я их] окружающей среды в целях содействия психологическому благополучию».

Т.е. если коробку с площадью 2,33 кв м и высотой 2,13 м как следует "обогатить", психологические мучения заточенного там активного животного будут кагбы меньше.  Писали квалифицированные, образованные юристы.  Долго писали, чувствуется.  Изучали вопрос.

В частности, § 3.81 предусматривает:

1. Социальное взаимодействие.  План должен учитывать потребности приматов, которые в естественной среде живут социальными группами.  Для приматов, содержащихся индивидуально, предусмотрена возможность видеть и слышать совместимых приматов, за исключением случаев, когда ветеринар определяет, что такое взаимодействие представляет угрозу их здоровью или благополучию.

2. Обогащение среды. Учреждения должны предусматривать соответствующие средства, позволяющие животным осуществлять характерную для вида деятельность. Среди предусмотренных правилом примеров — конструкции для лазания, качели, предметы для манипулирования и возможности поиска пищи.

3. Особые потребности крупных человекообразных обезьян. Для животных весом более 110 фунтов предусмотрено специальное внимание к возможностям проявления естественного поведения - всё это в рамках коробки 2,33 кв м основание на одну особь на 2,13 м высоты.

4. Психологическое неблагополучие.  Особое внимание должно уделяться приматам, проявляющим признаки психологического расстройства, включая самоповреждение или ненормальное поведение.  Что в таких условиях должен проявлять каждый первый такой примат.

Федеральное регулирование, следовательно, хотя бы теоретически признаёт, что длительное содержание примата в искусственно ограниченной среде требует оценки не только физического состояния животного, но и его психологического благополучия.

Психологическое благополучие здесь выступает не факультативным пожеланием, а прямо предусмотренным предметом обязательного регулирования.  Опять-таки, кагбы, учитывая количественные параметры этого самого регулирования.

Дополнительные требования к содержанию горилл разработаны профессиональными организациями, включая Association of Zoos and Aquariums - Ассоциацией зоопарков и аквариумов (AZA) и программой Gorilla Species Survival Plan - Программа по выживанию горилл как вида (Gorilla SSP).

В руководстве Gorilla Care Manual (2018) (Руководство по содержанию горилл) содержание горилл рассматривается с учётом их физических, социальных, поведенческих и психологических потребностей.

Особое значение придаётся устройству сложной и разнообразной среды обитания, позволяющей животным передвигаться, лазать, исследовать окружающее пространство, взаимодействовать с другими особями, искать пищу, уединяться и выбирать между различными участками вольера.

Такой подход учитывает естественное поведение горилл как крупных, интеллектуально развитых и социальных приматов.

Профессиональные стандарты различают помещения временного содержания и полноценную среду постоянного обитания.

Небольшое помещение, используемое для сна, ветеринарных процедур или временного отделения животного от группы, может быть частью значительно более обширного комплекса.

Однако использование того же помещения в качестве практически единственной среды существования животного на протяжении многих лет ставит принципиально иные вопросы о соблюдении его физических, поведенческих и психологических потребностей.

Стандарты AZA и Gorilla SSP не тождественны обязательным федеральным нормативам.  Тем не менее они имеют самостоятельное значение как профессиональные ориентиры надлежащего содержания горилл.

При оценке условий содержания принципиально важно различать кратковременное размещение животного в ограниченном пространстве и длительное либо постоянное заточение в том же помещении.

Клетка может соответствовать установленным минимальным геометрическим требованиям, но при этом не обеспечивать надлежащих условий существования, если животное лишено достаточной свободы движения, социальных контактов, разнообразия окружающей среды и возможностей характерного для вида поведения.

Поэтому оценка условий многолетнего содержания требует рассмотрения совокупности обстоятельств:

• размеров и фактически доступного объёма помещения;

• возможности движения и физической активности;

• продолжительности пребывания в ограниченном пространстве;

• наличия социальной среды и возможностей взаимодействия;

• доступа к разнообразной и стимулирующей окружающей среде;

• признаков физического или психологического неблагополучия.

Ни один из этих факторов не может быть полностью заменён формальным соответствием минимальному нормативу площади.

Федеральное законодательство США прямо признаёт, что благополучие крупных человекообразных обезьян зависит не только от наличия пищи, воды, санитарных условий и пространства, достаточного для физического размещения тела.

Оно также зависит от возможности движения, социального взаимодействия, характерной для вида деятельности и поддержания психологического здоровья.

Тем самым американское право признаёт психологическое благополучие чувствующего, социального существа самостоятельным объектом правовой защиты в условиях неволи.

Это имеет принципиальное значение для понимания юридической ответственности лица или учреждения, полностью контролирующего условия существования другого живого существа.

Лишение свободы передвижения создаёт зависимость от того, кто осуществляет заточение. Такая зависимость предполагает ответственность не только за непосредственную физическую безопасность, но и за условия, необходимые для сохранения физического и психологического благополучия.

В этой системе правового регулирования гуманность содержания определяется не одним лишь вопросом, помещается ли тело живого существа в предоставленном пространстве.

Она определяется тем, остаётся ли это пространство пригодной средой для жизни, а не только местом физического удержания.

---

Нормативные и профессиональные источники

1. Animal Welfare Act, 7 U.S.C. §§ 2131–2159.

2. 9 C.F.R. § 3.80 — Primary enclosures.

3. 9 C.F.R. § 3.81 — Environment enhancement to promote psychological well-being.

4. Association of Zoos and Aquariums, Gorilla (Gorilla gorilla gorilla) Care Manual (2018).

5. Gorilla Species Survival Plan (Gorilla SSP), профессиональные рекомендации по содержанию и управлению популяциями горилл в зоологических учреждениях.

Ответственность за нарушение правил содержания человекообразных обезьян в США

Федеральное законодательство США не ограничивается декларацией необходимости гуманного обращения с приматами.  Оно предусматривает конкретные санкции за нарушение обязательных требований к условиям их содержания, включая требования к свободе движения, социальному взаимодействию и психологическому благополучию.

Правовую основу составляют Animal Welfare Act, 7 U.S.C. §§ 2131–2159, и принятые во исполнение закона правила, в частности 9 C.F.R. §§ 3.80–3.81.

Контроль за соблюдением этих требований осуществляет Animal and Plant Health Inspection Service (APHIS) (Служба инспекторов здоровья животных и растений) Министерства сельского хозяйства США (USDA).

Административная и гражданско-правовая ответственность. Согласно 7 U.S.C. § 2149, нарушение обязательных требований может повлечь денежные штрафы, предписания о прекращении нарушений (cease-and-desist orders), приостановление действия лицензии и её отзыв.

С учётом корректировок денежных санкций на 2026 год максимальный гражданский штраф составляет $14 575 за одно нарушение.  За сознательное неисполнение предписания о прекращении нарушения предусмотрены дополнительные санкции; каждый день продолжающегося неисполнения может рассматриваться как отдельное нарушение.

При определении размера санкций учитываются тяжесть нарушения, история предыдущих нарушений, размер деятельности и добросовестность нарушителя.

Уголовная ответственность. 7 U.S.C. § 2149(d) предусматривает уголовные санкции за сознательное нарушение закона лицами, на которых распространяется соответствующее положение. Максимальное наказание включает лишение свободы сроком до одного года, штраф либо оба наказания одновременно.

Принудительное прекращение нарушений. USDA вправе проводить проверки регулируемых учреждений, требовать устранения нарушений и инициировать административное производство. При наличии предусмотренных законом оснований возможны приостановление или отзыв лицензии, а в случаях крайнего жестокого обращения либо пренебрежения потребностями животных — их конфискация.

Ответственность за нарушение требований к психологическому благополучию. Особого внимания заслуживает 9 C.F.R. § 3.81, прямо предусматривающий обязательные меры по поддержанию психологического благополучия приматов.

Нарушение этих требований может служить самостоятельным основанием для применения санкций по Animal Welfare Act. Для этого не требуется предварительно доказать гибель животного или причинение ему телесных повреждений.

Следовательно, американское федеральное законодательство признаёт юридически значимым не только непосредственное причинение физического вреда примату, но и несоблюдение обязательных условий, предназначенных для предотвращения психологического неблагополучия.

Таким образом, государство не только признаёт психологическое благополучие содержащихся в неволе человекообразных обезьян объектом правовой защиты, но и предусматривает финансовые, административные и, при установленных законом обстоятельствах, уголовные последствия нарушения соответствующих требований.

Именно наличие юридически обеспеченных обязанностей отличает эти нормы от простых рекомендаций о гуманном обращении с животными.

Нормативные источники: 7 U.S.C. §§ 2146, 2149; 9 C.F.R. §§ 3.80–3.81; 7 C.F.R. § 3.91.

А теперь применим эти критерии к содержанию в США заключённых-смертников

Американское федеральное законодательство признаёт, что для содержания человекообразной обезьяны недостаточно предоставить клетку, в которой физически помещается её тело. 

Закон требует учитывать свободу движения, социальные потребности, возможность естественного поведения и психологическое благополучие животного. За нарушение обязательных требований предусмотрены административные санкции, крупные денежные штрафы за каждое нарушение, отзыв лицензии, а при определённых обстоятельствах — уголовная ответственность.

Теперь рассмотрим содержание человека, приговорённого к смертной казни.

Заключённый-смертник — не представитель другого биологического вида.  Он примат, только более высокой ступени организации.  Он человек.  Разумное существо.

Он остаётся человеком, разумным, чувствующим, социальным существом, обладающим теми же фундаментальными физиологическими и психологическими потребностями, что и любой другой человек.

Смертный приговор не устраняет этих потребностей. Он также не превращает лишение свободы и даже, после прохождения всех апелляций, жизни, в разрешение причинять любые дополнительные страдания.

Смертный приговор не является приговором к психологической пытке

Смертная казнь, там, где она допускается бесчеловечными варварскими средневековыми американскими законами, представляет собой определённый вид уголовного наказания.  Среди т.н. "развитых" наций США - единственная страна, все еще применяющая, во многих штатах и на федеральном уровне, смертную казнь в качестве наказания за преступления.  

Содержание осуждённого до исполнения смертного приговора необходимо отличать от самостоятельного причинения ему дополнительных страданий.

Изоляция, лишение человеческого общения, сенсорная депривация, ограничение физической активности и многолетнее пребывание в замкнутом пространстве имеют собственные физические и психологические последствия.

Эти последствия не исчезают оттого, что администрация исправительного учреждения называет происходящее обеспечением безопасности, административной сегрегацией или специальным режимом содержания.

В Hutto v. Finney, 437 U.S. 678, 686–87 (1978), Верховный суд США прямо указал, что продолжительность содержания является существенным обстоятельством при оценке условий заключения по Восьмой поправке (запрет на жестокие или необычные наказания).   Условия, допустимые в течение нескольких дней, могут становиться жестоким и необычным наказанием при продолжительном применении.

В Estelle v. Gamble, 429 U.S. 97, 102–05 (1976), Суд признал обязанность государства обеспечивать медицинские потребности заключённых, поскольку лишённый свободы человек не может самостоятельно получить необходимую помощь.

В Farmer v. Brennan, 511 U.S. 825, 832–34 (1994), Верховный суд подтвердил обязанность тюремных должностных лиц обеспечивать гуманные условия заключения, включая защиту от существенного риска серьёзного вреда.

Следовательно, конституционная оценка заточения не исчерпывается вопросом о наличии достаточной площади камеры, пищи, воды и санитарных условий.

Так же, как и в правилах содержания обезьян, она включает последствия условий заключения для физического и психического здоровья человека.

Психологическое благополучие гориллы охраняется обязательным законодательным актом и подзаконными актами.  Физическое, психологическое, психическое и эмоциональное здоровье заключённого — Конституцией США.  Но почему обезьяны, даже подопытные, выигрывают?

9 C.F.R. § 3.81 прямо предусматривает меры, направленные на поддержание психологического благополучия приматов, находящихся в неволе.

Между тем Восьмая поправка к Конституции США запрещает жестокие и необычные наказания, а Четырнадцатая поправка ограничивает произвольное лишение свободы и обеспечивает процессуальные гарантии.

Это разные правовые механизмы.  Правила содержания животных не применяются непосредственно к тюрьмам.  Но биологические и психологические последствия заточения не зависят от того, каким ведомством управляется помещение, где находится живое существо.

Если длительная изоляция, отсутствие социальных контактов и ограничение движения способны причинить серьёзный вред крупному примату, эти же факторы требуют правовой оценки применительно к человеку.  Причем применение Конституции США как правовой нормы не должно отнимать у ситуации здравый смысл.

Как и обезьяна и, возможно, еще более того, человек способен осознавать продолжительность своего заточения, утрату контроля над собственной жизнью, невозможность покинуть помещение и полную зависимость от тех, кто его удерживает.

Поэтому оценка условий содержания заключённого должна учитывать не только непосредственное физическое воздействие, но и психологические последствия длительной изоляции.

Индивидуальная оценка вместо коллективного наказания

Приговор к смертной казни сам по себе не означает, что конкретный заключённый представляет постоянную угрозу окружающим, требующую его многолетнего одиночного заточения отдельно от таких же, как он, заключенных.

В Wilkinson v. Austin, 545 U.S. 209, 223–24 (2005), Верховный суд признал, что исключительно суровые условия содержания в учреждении максимальной безопасности, включая почти полную изоляцию, могут создавать защищённый Четырнадцатой поправкой интерес в свободе, требующий процессуальных гарантий при назначении такого содержания.

В Proctor v. LeClaire, 846 F.3d 597, 610–12 (2d Cir. 2017), Второй округ рассмотрел необходимость содержательного периодического пересмотра административной сегрегации заключённого, который мог оставаться в изоляции неопределённо долго.

Таким образом, вопрос о необходимости изоляции не может быть разрешён исключительно ссылкой на первоначальный приговор о смертной казни.

Особенно существенна ситуация, когда заключённый годами не совершает серьёзных дисциплинарных нарушений, но продолжает содержаться в условиях крайней изоляции только потому, что осужден на смерть.

Ответственность государства за последствия заточения

Лицо, содержащее животное в неволе, обязано соблюдать установленные законом требования к его благополучию. Нарушение этих требований может повлечь конкретные санкции.

Государство, заключающее человека в тюрьму, принимает на себя ещё более фундаментальную обязанность — соблюдать его конституционные права.

Заключённый лишён возможности самостоятельно изменить условия существования. Он не выбирает размер камеры, продолжительность изоляции, доступ к физической активности, социальные контакты или медицинское обслуживание.

Все эти обстоятельства контролируются государством.

Именно поэтому ответственность за создание и сохранение условий, причиняющих серьёзный вред, должна рассматриваться применительно к тем должностным лицам, которые принимают и исполняют соответствующие решения.

Уголовный приговор не передаёт тюремной администрации неограниченную власть над телом и психикой заключённого.

Государство вправе исполнить законное наказание.  Оно не вправе превращать содержание человека под стражей в дополнительное, неограниченное по продолжительности причинение физических и психологических страданий.

И если американское законодательство предусматривает санкции за нарушение обязательных условий, предназначенных для защиты психологического благополучия содержащихся в неволе приматов, возникает закономерный вопрос об эффективности ответственности государственных должностных лиц за причинение аналогичного вреда людям.

Особенно когда речь идёт о многолетнем одиночном заключении, последствия которого для психического здоровья давно известны.

Смертный приговор не лишает человека человеческой природы. И государственная власть над заключённым не отменяет ответственности государства за то, что происходит с человеком в заточении.

Правовые источники: U.S. Const. amends. VIII, XIV; Hutto v. Finney, 437 U.S. 678 (1978); Estelle v. Gamble, 429 U.S. 97 (1976); Farmer v. Brennan, 511 U.S. 825 (1994); Wilkinson v. Austin, 545 U.S. 209 (2005); Proctor v. LeClaire, 846 F.3d 597 (2d Cir. 2017); 9 C.F.R. §§ 3.80–3.81.

Средневековая темница забвения

В истории европейского заточения существовало особое понятие — oubliette, от французского oublier, «забывать».

Этим словом обозначали подземную темницу, в которой человека могли содержать бессрочно, фактически исключив его из внешнего мира.  В наиболее известном варианте oubliette представляла собой глубокую яму или каменную шахту, попасть в которую и выбраться из которой можно было только через отверстие сверху.

Заключённый не имел двери, которую мог бы открыть. Он находился в полной зависимости от людей, контролировавших единственный выход, доставку пищи, воды и возможность контакта с внешним миром.

Само название выражало назначение такого заточения: человека помещали туда, где о нём могли забыть.

Заточение как самостоятельное наказание

Средневековая oubliette представляет интерес не столько своей архитектурой, сколько способом осуществления власти над заключённым.

Человек, помещённый в такую темницу, лишался возможности самостоятельно удовлетворять элементарные потребности.  Он не мог покинуть помещение, выбирать условия существования, определять продолжительность своего заточения или поддерживать нормальные социальные связи.

В наиболее жестоких вариантах изоляция сочеталась с темнотой, сыростью, отсутствием теплоизоляции, соответственно нестерпимым холодом или нестерпимой жарой, недостатком воздуха, антисанитарией и невозможностью нормально двигаться.

При таком заточении страдание причинялось не обязательно отдельными актами физического насилия.

Само помещение, длительность пребывания в нём и лишение контакта с внешним миром становились средствами наказания.

Это принципиальное различие.

Заключённого можно подвергать мучениям посредством непосредственного физического воздействия. Но тяжёлые страдания также причиняются и посредством организации его повседневного существования — лишения движения, общения, света, разнообразия впечатлений и возможности распоряжаться собственной жизнью.

Историческая oubliette воплощала предельную зависимость человека от его тюремщиков.

От средневековой темницы забвения к современной изоляции

Современная одиночная камера может иметь электрическое освещение, вентиляцию, отопление, водопровод и санитарное оборудование.

Однако техническое оснащение помещения само по себе не устраняет психологических последствий продолжительного заточения.

Человек может находиться в более-менее чистой, освещённой и отапливаемой камере и одновременно испытывать тяжёлые последствия социальной и сенсорной депривации.

Разница с oubliette - только в отсутствии определенных аспектов пытки.  

Средневековая темница забвения ассоциировалась с произвольной властью и исчезновением человека из общества.

Современное государство располагает Конституцией, судами, системой медицинского контроля и законодательством, запрещающим жестокие наказания.  Но эта система правовых норм не работает.  То, что существует - oubliette в современной форме, не подлежащие даже тем инспекциям, которые положены животным.

Поэтому существование длительного, фактически бессрочного и бесконтрольного одиночного заточения в современной правовой системе США ставит особенно острый вопрос: почему общество, под вывесками запретов на жестокое и необычное наказание, все еще практикует oubliette?

Если человек годами лишён содержательного человеческого общения, свободы движения и возможности изменить условия своего существования, то как "правильно" называется его темница забвения - не имеет значения. 

Человека можно подвергнуть жестокому обращению не только посредством лишения свободы - и, по исчерпании апелляционных мер - жизни,  но и посредством содержания его в условиях хуже, чем стандарт, запрещающий жестокое обращение с животными.  

Ричард Рейнольдс: 26 лет в камере забвения

Гражданину самой свободной на Земле страны Ричарду Рейнольдсу 58 лет. 

Он родился 8 ноября 1968 года. 

Из них 31 год он провел в коробке 12 на 7 футов - это 3,66 на 2,13 метра.  Больше, конечно, чем федеральный стандарт для обезьян весом в 25 кг.  

31 год одиночного заточения: сколько стоило бы такое обращение с гориллой?

Американское федеральное законодательство предусматривает денежные штрафы за нарушение обязательных правил содержания приматов, включая требования к свободе движения, социальному взаимодействию и психологическому благополучию.

В соответствии с Animal Welfare Act, 7 U.S.C. § 2149, и действующими размерами гражданских санкций, предусмотренными 7 C.F.R. § 3.91, максимальный штраф за одно нарушение составляет $14 575.

Теперь представим, что речь идёт о горилле, которую на протяжении 31 года содержали в условиях, ежедневно нарушающих обязательные требования федерального законодательства.

Тридцать один год — это 11 323 дня, если для расчёта принять период с 1995 по 2026 год, включающий восемь високосных дней.

Умножим количество дней на максимальный штраф за одно нарушение:

11 323 × $14 575 = $165 033 725.

Более 165 миллионов долларов.

Это условный расчёт, предполагающий одно самостоятельно наказуемое нарушение ежедневно с применением максимальной ставки 2026 года. Фактические санкции зависели бы от применимости законодательства, доказанности отдельных нарушений, сроков давности и размеров штрафов, действовавших в соответствующие годы.

Но теперь вернёмся к Ричарду Рейнольдсу.

За установленные присяжными в декабре 2022 года нарушения его конституционных прав ему присудили номинальные убытки. По опубликованным сообщениям, общая сумма составляла менее двух тысяч долларов.

При этом Рейнольдс провёл 26 лет в документально подтверждённом одиночном заключении, а после перевода в другое учреждение продолжал сообщать о содержании в одиночной камере по 20–21 часу в сутки - что то же самое.  31 год одиночки.

Ещё в 2019 году федеральный судья Stefan Underhill признал условия его содержания нарушающими Восьмую поправку, охарактеризовал их как психологическую пытку и распорядился изменить их.

В 2021 году Второй округ признал неконституционным законодательный механизм, посредством которого Коннектикут продолжал заключение бывших смертников в одиночках.

Однако в ноябре 2026 года федеральное судебное разбирательство по требованию Рейнольдса о жестоком и необычном наказании всё ещё продолжалось.  И по положению на 13 ноября 2026 года, Федеральный апелляционный суд Второго округа выбросил бОльшую часть дела Рейнольдса на основании "ограниченного" (очень ограниченного) иммунитета и передал дело обратно в федеральный суд первой инстанции на развитие фактической базы дела.  Хотя всё было ясно с 2015 года.  Смертная казнь отменена.  Содержание людей в коробках не было конституционным с 1995 года, года осуждения Рейнольдса.

Получается, что за подобные же условия содержание даже подопытных горилл гипотетические штрафы с содержателей за 31 год ежедневных нарушений могли бы исчисляться в $165 миллионов долларов, уголовными сроками и лишением лицензий содержателей.

С человеком - можно.

За что осудили Ричарда Рейнольдса?

В декабре 1992 года Рейнольдс, которому тогда было 24 года, застрелил полицейского Уолтера Уильямса в городе Уотербери, штат Коннектикут. Уильямсу было 34 года.  У Уильямса остались жена и трое детей.  Рейнольдс был наркодилером.

В 1995 году Рейнольдса приговорили к смертной казни.

Он был осуждён за убийство.  В 24 года он отнял жизнь другого человека, за что уже отсидел, учитывая немедленный арест в 1992 году, 34 года, включая 21 год в коробке смертников.  Потом в коробке не-смертников.

Сравнение наказаний за убийство полицейского: Европа, Канада и Россия

По состоянию на ноябрь 2026 года законодательство различных т.н. развитых стран существенно различается.  Однако уже видно, что даже в государствах, предусматривающих пожизненное заключение за убийство полицейского, сам приговор не означает автоматического назначения пожизненной одиночной изоляции.

Страна	Наказание за убийство полицейского при исполнении
Канада	Убийство первой степени; обязательное пожизненное заключение, возможность ходатайствовать об условном освобождении после 25 лет
Англия и Уэльс	Обязательное пожизненное заключение; для убийства полицейского при исполнении после 13 апреля 2015 года отправная точка — whole life order
Германия	При наличии признаков Mord — пожизненное заключение; возможность условного освобождения рассматривается после 15 лет, с учётом тяжести вины и других условий
Франция	Пожизненное заключение; суд может установить период безопасности до 30 лет либо специальный режим без обычных мер сокращения наказания
Норвегия	За умышленное убийство по § 275 — от 8 до 21 года; отдельно существует институт продлеваемого превентивного содержания
Россия	По ст. 317 УК РФ — от 12 до 20 лет, пожизненное лишение свободы либо предусмотренная текстом закона смертная казнь, на применение которой действует мораторий

Но его не приговаривали к двадцати шести годам одиночного заточения, лишению нормального человеческого общения и психологическим мучениям.

Между тем именно это с ним произошло.

3,66 × 2,13 метра

В тюрьме Northern Correctional Institution Рейнольдса держали в одиночной камере размером 12 на 7 футов — 3,66 на 2,13 метра.

Общая площадь камеры составляла 7,8 квадратного метра.

Внутри находились кровать, туалет и другое необходимое оборудование. Следовательно, пространство, доступное для движения, было ещё меньше.

Здесь он жил годами.

Его контакты с другими людьми были сведены к минимуму.  Даже встречи с родственниками проходили без физического контакта.

При перемещении по тюрьме его заковывали в наручники, ножные кандалы и соединительные цепи.  Такая практика была введена после нападения на сотрудника тюрьмы в 2010 году, к которому Рейнольдс отношения не имел.

В декабре 2022 года на федеральном процессе бывший руководитель исправительного ведомства Нью-Йорка, профессор John Jay College of Criminal Justice Мартин Хорн, охарактеризовал условия содержания Рейнольдса как extreme social isolation — крайнюю социальную изоляцию.

При этом Рейнольдс имел минимальное количество дисциплинарных нарушений.  Некоторые сотрудники исправительного учреждения называли его образцовым заключённым — model inmate.

Однако его поведение не приводило к прекращению изоляции.

Рейнольдс рассказал присяжным о неисправностях канализации, из-за которых в его туалете появлялись чужие фекалии, о депрессии и мучительных мыслях, вызванных заточением.

Его просьбы разрешить дополнительные физические упражнения, проводить больше времени вне камеры и обмениваться фотографиями с родственниками отклонялись либо оставались без ответа.

Речь шла о простейших человеческих потребностях.

Их удовлетворения заключённому пришлось добиваться через федеральный суд.

Смертную казнь отменили.  Камеру оставили.

В 2012 году, на 18-м году заключения Рейнольдса в коробке смертников законодательное собрание Коннектикута отменило смертную казнь для будущих преступлений.  Закон не имел обратной силы.

В августе 2015 года Верховный суд штата признал неконституционным исполнение смертных приговоров, вынесенных ранее.  Прецедент распространялся на Рейнольдса.

Но система не спешила снимать Рейнольдса со скамьи смертников.

Только в июне 2016 года Верховный суд Коннектикута, более 300 дней после отмены смертной казни ранее осужденным через прецедент Верховного суда штата, Верховный суд распорядился отменить смертный приговор лично Рейнольдсу и назначить пожизненное заключение без возможности освобождения.

Однако и тут смертная казнь была отменена не безусловно.

Чтобы получить политическую поддержку её отмены, законодатели предусмотрели, что одиннадцать бывших смертников будут до конца жизни содержаться в условиях смертников - в коробках забвения.

Сенатор Joe Crisco Jr. во время законодательных дебатов прямо говорил, что пожизненное заключение может оказаться даже более суровым наказанием, чем смерть.  Коробки забвения были намеренным наказанием.

Сенатор Edith Prague задавалась вопросом, как человек вообще может сохранить рассудок в таких условиях.  Рейнольдс не только сохранил рассудок.  В 2013 году, после законодательной отмены смертной казни для будущих осужденных, он самостоятельно, не будучи юристом, без помощи юристов, подал объемный рукописный федеральный иск, и это он, возможно, добился для себя и для других, решения ВС штата Коннектикут о ретроспективной отмене смертной казни.

Он оспаривал условия своего содержания по 42 U.S.C. § 1983, ссылаясь на конституционные гарантии, включая запрет жестоких и необычных наказаний.

В 2015 году к делу подключилась юридическая клиника Columbia Law School, студенты.  Профессиональные адвокаты молчали. 

Только после получения признания на уровне судов и законодательства, Рейнольдса начали защищать профессиональные юристы.

В апелляционном процессе 2021 года Рейнольдса представляла Brett Dignam из Morningside Heights Legal Services совместно со студентами-юристами, допущенными к участию по правилам Второго округа. Позднее в деле участвовали профессиональные адвокаты David Rosen и Tyler Finn.

Но судебное разбирательство началось не благодаря им.

Его начал сам заключённый, находившийся в изоляции, против должностных лиц, от которых зависели его повседневное существование и условия содержания.

2019 год: федеральный судья распорядился прекратить жестокое обращение

27 августа 2019 года федеральный судья Stefan Underhill вынес решение в пользу Рейнольдса.

Суд признал неконституционными законодательную конструкцию, применённую к бывшим смертникам, и условия содержания Рейнольдса, нарушавшие его права по Восьмой и Четырнадцатой поправкам.

Судья издал постоянный судебный запрет, предписывавший прекратить содержание Рейнольдса в специальной категории повышенной безопасности, его изоляцию более 21 часа в сутки, ограничения общения с другими заключёнными и запрет физического контакта при посещениях.

Он также распорядился проводить содержательную индивидуальную оценку необходимости ограничений.

Это было конкретное судебное предписание, направленное на прекращение обращения, которое суд признал неконституционным.

Однако администрация исправительных учреждений обжаловала решение.

1 ноября 2019 года Второй округ временно приостановил исполнение судебного запрета.  7 января 2020 года апелляционная коллегия удовлетворила ходатайство о приостановлении исполнения на время апелляционного разбирательства, тем самым разрешив продолжение жестоких условий содержания.

Это была прямая месть системы за успешную работу Рейнольдса в качестве правозащитника - для себя и для других смертников.  В то время как юридическая профессия занималась антиконституционными жестокими политическими играми в законодательном собрании, в исправительной системе и в судах.

Таким образом, федеральный судья распорядился прекратить неконституционное обращение с заключённым, а федеральный апелляционный суд приостановил исполнение этого распоряжения по требованию тюремной администрации.

2021 год: неконституционность признали, но судебная тяжба продолжилась

11 марта 2021 года Второй округ признал неконституционным законодательный механизм сохранения чрезвычайных условий содержания бывших смертников.

Он также подтвердил нарушение права Рейнольдса на равную защиту закона.

Но одновременно отменил решение суда первой инстанции по требованиям о жестоком и необычном наказании и нарушении процессуальных гарантий, направив их на дополнительное установление фактов.

Апелляционный суд посчитал необходимым продолжить выяснение того, можно ли квалифицировать фактические условия содержания Рейнольдса как одиночное заключение.

После двадцати шести лет изоляции вопрос о характере этой изоляции оставался предметом судебного спора.

Вскоре после решения Рейнольдсу вновь присвоили категорию High Security. Он оспорил последовавшие ограничения и переводы, утверждая, что они представляли собой месть за успешную судебную борьбу.

В отдельном процессе суд первой инстанции отклонил его требования в марте 2024 года.

2022–2026 годы: присяжные признали нарушения, суды продолжили разбирательство

В декабре 2022 года федеральные присяжные признали трёх должностных лиц исправительного ведомства ответственными за нарушение конституционных прав Рейнольдса по Четырнадцатой поправке.

Однако присяжные не признали нарушения Восьмой поправки.

Судья Underhill впоследствии распорядился провести новый процесс по этому требованию, указав на ошибки в рассмотрении дела.

Тюремные должностные лица вновь обратились в апелляционный суд, добиваясь квалифицированного иммунитета.

13 ноября 2026 года Второй округ вынес очередное решение.

Он отказался рассматривать промежуточную апелляцию по Восьмой поправке, поскольку фактические вопросы оставались неразрешёнными.

Зато предоставил должностным лицам квалифицированный иммунитет по требованию о нарушении процессуальных гарантий после 2017 года.

При этом апелляционный суд не решил, обладал ли Рейнольдс соответствующим конституционно защищённым интересом в свободе.

Семь лет после решения федерального судьи о жестоком и необычном наказании, пять лет после признания законодательной конструкции неконституционной — и дело по Восьмой поправке всё ещё не завершено.

Чего добился Рейнольдс

В декабре 2022 года Рейнольдс рассказал журналисту CT Mirror, что не рассчитывал на значительную денежную компенсацию.

Для него главным результатом стало закрытие Northern Correctional Institution в 2021 году и прекращение содержания других заключённых в условиях, которые он сам испытал.

Он сказал, что хотел изменить происходившее и сумел добиться даже большего.

Это существенная часть его истории.

Человек, осуждённый за убийство, провёл большую часть взрослой жизни в заключении. Он самостоятельно начал федеральную судебную борьбу, добился признания неконституционности закона и продолжал защищать свои права и права других заключенных в многолетних судебных разбирательства, первоначально без какой-либо поддержки юридической профессии.

Его преступление не исчезло из истории.  Но не исчезла и его человеческая личность.

В 2026 году Рейнольдсу исполнилось 58 лет.

Двадцать шесть лет одиночного заключения невозможно вернуть. Невозможно вернуть человеку молодость, проведённую в камере размером 3,66 на 2,13 метра.

Именно поэтому ответственность государства за условия заточения не может исчерпываться судебным признанием нарушения спустя десятилетия.

Она должна включать своевременное прекращение незаконного обращения с человеком.

Именно этого американская судебная система в деле Ричарда Рейнольдса не обеспечила.

Почему нарушение правил содержания животных может обойтись дороже, чем нарушение конституционных прав человека?

Ответ заключается не в том, что американское законодательство ценит жизнь гориллы выше человеческой.  Он гораздо неприятнее: система ответственности устроена таким образом, что за нарушение правил содержания животных государство может непосредственно наказывать нарушителя, а за нарушение Конституции государственным служащим предоставлена целая система судебно созданных иммунитетов, которые сводят защиту со стороны Конституции к нулю.

За нарушение обязательных правил содержания приматов Animal Welfare Act предусматривает административные санкции, денежные штрафы, приостановление и отзыв лицензии, а при определённых обстоятельствах — уголовную ответственность.

Для привлечения к административной ответственности за нарушение требований к психологическому благополучию животного не обязательно дожидаться, пока животное получит тяжёлое увечье, сойдёт с ума или погибнет.

Нарушение обязательного правила само по себе может стать основанием для санкции.

А теперь посмотрим, что происходит, когда государственный служащий нарушает конституционные права человека, находящегося в его полной власти.

Вместо прямой системы санкций за нарушение конституционных обязанностей потерпевший вынужден самостоятельно инициировать гражданский процесс, доказывать нарушение, преодолевать процессуальные препятствия и добиваться компенсации.

Причём государственным служащим предоставлена дополнительная защита, отсутствующая в тексте 42 U.S.C. § 1983, — qualified immunity, квалифицированный иммунитет.

Согласно этой судебно созданной доктрине, даже нарушение конституционного права не обязательно влечёт личную ответственность должностного лица. Истцу необходимо преодолеть дополнительный барьер: показать, что соответствующее право было достаточно ясно определено существовавшими на момент нарушения судебными прецедентами.

Более того, после решения Верховного суда США в Pearson v. Callahan, 555 U.S. 223 (2009), суд вправе предоставить квалифицированный иммунитет, вообще не решая вопрос о том, было ли нарушено конституционное право.

Это создаёт замкнутый круг.

Если суды не рассматривают конституционный вопрос по существу, соответствующее право остаётся недостаточно конкретизированным в судебной практике. А отсутствие такого прецедента затем используется для освобождения должностных лиц от ответственности в последующих делах.

Государственные служащие получают защиту не только от ответственности за нарушения Конституции, но и от необходимости судебного разрешения вопроса о самом нарушении.

История Ричарда Рейнольдса демонстрирует последствия этой конструкции.

Он провёл десятилетия в одиночном заключении. Федеральный судья ещё в 2019 году признал условия его содержания нарушающими Восьмую поправку. В 2021 году Второй округ признал неконституционным законодательный механизм сохранения этих условий после отмены смертного приговора.

В декабре 2022 года присяжные признали трёх должностных лиц ответственными за нарушение конституционных прав Рейнольдса, присудив номинальные убытки в размере менее двух тысяч долларов.

В ноябре 2026 года Второй округ предоставил должностным лицам квалифицированный иммунитет по требованию о нарушении процессуальных гарантий после 2017 года, не разрешив даже вопрос о существовании соответствующего конституционного права.

Сравним это с Animal Welfare Act.

Максимальный федеральный гражданский штраф за одно нарушение обязательных требований к содержанию животных по ставке 2026 года составляет $14 575.

Если гипотетически предположить одно самостоятельно наказуемое нарушение ежедневно в течение 31 года и применить эту ставку к каждому дню, получится более $165 миллионов.

Это иллюстративный расчёт, а не сумма автоматически подлежащих взысканию штрафов: фактическое применение закона зависит от состава нарушений, действовавших ставок, сроков давности и решений уполномоченного органа.

Тем не менее контраст очевиден.

В отношении животного государство создало систему надзора, обязательных стандартов и административных санкций. В отношении человека, находящегося под властью государственных служащих, оно допускает ситуацию, когда сам потерпевший десятилетиями добивается применения конституционных гарантий, а должностные лица продолжают пользоваться судебными иммунитетами.

Различается и распределение бремени защиты.

Животному не требуется самостоятельно составлять иск, изучать судебные прецеденты, оплачивать адвокатов и доказывать, что право на надлежащие условия содержания было достаточно ясно сформулировано в предыдущих судебных решениях. Контроль за соблюдением обязательных требований возложен на государственный орган.

Человек, заключённый в одиночную камеру, напротив, может оказаться вынужденным самостоятельно начать федеральный процесс против должностных лиц, контролирующих каждый аспект его существования.

Именно это сделал Ричард Рейнольдс в 2013 году.

Здесь обнаруживается фундаментальная проблема американской системы защиты гражданских прав.

Конституция обладает высшей юридической силой, но нарушение подзаконного правила содержания животного может повлечь более непосредственные и существенные санкции, чем нарушение конституционного права человека государственным служащим.

Причина не в иерархии ценности человеческой и животной жизни.

Причина — в различии механизмов принуждения к соблюдению закона и в судебно созданных привилегиях государственных должностных лиц.

Американская правовая система способна предусмотреть административные штрафы, отзыв лицензии и уголовные санкции за нарушение требований к психологическому благополучию гориллы.

Но когда речь идёт о человеке, подвергнутом многолетнему одиночному заточению государственными служащими, та же правовая система допускает многолетнюю борьбу за признание нарушения, номинальные компенсации и освобождение нарушителей от личной ответственности.

Это не недостаток конституционных деклараций. Это недостаток ответственности за их нарушение.

И пока нарушение Конституции может оказаться для государственного служащего практически безнаказанным, провозглашённая высшая юридическая сила конституционных прав не гарантирует их эффективной защиты.

Правовые источники: 7 U.S.C. § 2149; 9 C.F.R. §§ 3.80–3.81; 42 U.S.C. § 1983; Harlow v. Fitzgerald, 457 U.S. 800 (1982); Pearson v. Callahan, 555 U.S. 223 (2009); Ashcroft v. al-Kidd, 563 U.S. 731 (2011); Reynolds v. Quiros, 990 F.3d 286 (2d Cir. 2021); Reynolds v. Quiros, No. 25-1133-pr (2d Cir. Nov. 13, 2026).

Ты в ответе за тех, кого заключил — людей и животных

В знаменитой фразе Антуана де Сент-Экзюпери «Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил» заключён простой нравственный принцип: тот, кто создал зависимость другого живого существа от себя, принимает на себя ответственность за его благополучие.

Но заточение создаёт зависимость гораздо более абсолютную, чем приручение.

Человек или животное, лишённые свободы, не могут самостоятельно покинуть опасную или мучительную среду.  Они не выбирают размеры помещения, продолжительность пребывания в нём, возможность двигаться, общаться, получать пищу, медицинскую помощь и удовлетворять свои естественные потребности.

Всё это определяется теми, кто осуществляет заточение.

Поэтому ответственность за тех, кого заключил, должна быть не меньшей, а большей, чем ответственность за тех, кого приручил.

Американское законодательство признаёт этот принцип применительно к животным.

Animal Welfare Act и федеральные правила 9 C.F.R. §§ 3.80–3.81 устанавливают обязательные требования к содержанию приматов, включая свободу движения, социальные контакты, обогащение окружающей среды и психологическое благополучие.

За нарушение этих требований предусмотрены денежные штрафы, административные санкции, отзыв лицензии, а при определённых обстоятельствах — уголовная ответственность.

Животное не обязано доказывать в суде, что его психологическое благополучие заслуживает защиты.  Закон заранее возлагает соответствующие обязанности на тех, кто содержит его в неволе, и предусматривает государственный контроль за их исполнением.

Теперь рассмотрим положение человека, заключённого в тюрьму.

Конституция США запрещает жестокие и необычные наказания.  Государство, лишившее человека свободы, обязано обеспечивать гуманные условия его содержания.

Однако механизм защиты этих прав оказывается принципиально иным.

Заключённый может быть вынужден самостоятельно инициировать судебное разбирательство, доказывать причинённый ему вред, преодолевать процессуальные препятствия и добиваться ответственности должностных лиц, контролирующих практически все стороны его существования.

Даже после признания нарушения Конституции государственные служащие могут избежать личной ответственности благодаря судебно созданной доктрине qualified immunity.

История Ричарда Рейнольдса показывает, к чему это приводит.

Человек, осуждённый за убийство полицейского, провёл 26 лет в одиночном заключении.  После закрытия тюрьмы Northern - которого ОН самостоятельно добился, действуя как представляющий себя юрист - он продолжал сообщать о почти полной изоляции в другом учреждении.

В результате его усилий его смертный приговор был отменён.  Законодательный механизм, сохранявший чрезвычайные условия содержания бывших смертников, был признан неконституционным. 

Федеральный судья ещё в 2019 году признал условия его заключения нарушающими Восьмую поправку.

Но в ноябре 2026 года судебное разбирательство по этому требованию всё ещё не было завершено.

Присяжные в 2022 году присудили Рейнольдсу номинальные убытки в размере менее двух тысяч долларов за установленные нарушения его конституционных прав.

Между тем максимальный федеральный гражданский штраф за одно нарушение обязательных правил содержания животных по ставке 2026 года составляет $14 575.

Если бы Рейнольдс был животным, штрафы за подобное отношение к нему содержателей составили бы, без каких-либо иммунитетов, более $165 миллионов и могли повлечь множественные тюремные сроки для содержателей и отзыв лицензий.

Но он человек.  И его страдания для государства - или присяжных - ничего не стоят.

Адвокатская монополия по-американски: как профессиональная лицензия превращается в инструмент исключения из правосудия. Обращение к российским коллегам-юристам. Личный опыт американского юриста

Дорогие коллеги!

Прежде всего хочу немного извиниться за моё долгое молчание.

Я давно не публиковалась в российских социальных сетях, практически перестала писать в своём русскоязычном блоге и не участвовала в обсуждении вопроса, который всегда считала чрезвычайно важным, — попыток введения в России абсолютной адвокатской монополии.

Причин моего отсутствия было несколько.

Первая, разумеется, связана с так называемой специальной военной операцией сами-знаете-где. 

Я заметила, что многие мои российские коллеги исчезли из социальных сетей или существенно сократили своё присутствие в них.  Я могу догадываться о причинах и не хотела никого ставить в затруднительное положение общением со мной, американским юристом, журналистом и вообще неудобным и независимым человеком.

Кто хочет продолжать со мной общаться — я всегда рада.  Кто предпочитает воздержаться — я прекрасно пойму.

Вторая причина гораздо более личная.

Во время пандемии COVID-19 я тяжело переболела, перенесла серию микроинсультов и до сих пор полностью не восстановилась. Потом серьёзно заболел мой муж, перенёс операции, с осложнением, продолжительным периодом восстановления, который до сих пор не завершен полностью.  У нас обоих возникли, скажем официальным языком, существенные ограничения мобильности и трудоспособности.

В результате время, которое прежде я могла посвящать профессиональному общению, российским коллегам и публикациям, пришлось направить на совершенно другие задачи.

И здесь возникла третья причина.

Пока мы болели и пытались восстановиться, некоторые недобросовестные государственные чиновники решили воспользоваться нашей физической неспособностью оперативно защищать свою недвижимость, расположенную за сотни миль от нашего дома и стали совершать - массово - некие противоправные действия в отношения нашей недвижимости.

Нам пришлось защищать своё имущество в судах.

Причём началось всё даже не с наших исков.

Как мы оказались по другую сторону адвокатской монополии

Мы с мужем владеем недвижимостью в штате Нью-Йорк, где мы раньше жили - и коммерческой, и жилой, которую мы сдаем или сдавали раньше.  

У нас есть, в частности, коммерческое здание, где размещен и работает небольшой ресторан, который арендует местный предприниматель.

Владелица соседнего магазина решил предъявить к нам требования о праве прохода и проезда через нашу собственность.  Такого права у нее не было, но бесплатной парковки и проезда хотелось.

И она воспользовалась - чем? - правильно, тем, что у нас, владельцев соседнего участка, были отозваны юридические лицензии.

Казалось бы - какая связь?

А такая.  Это было единственным доказательством, которые она, через юридическую фирму из Нью-Йорк-Сити, настойчиво использовала в судах на протяжении двух лет, в двух отдельных исках.

Против нас были поданы два иска, один за другим.

Первый был отклонен из-за ненадлежащего вручения процессуальных документов - но после продолжительных измывательств со стороны юриста истца, первоначально поддержанных первым судьей.

Нам повезло - он само-отвелся, был назначен второй судья, который незаконное творчество первого судьи отменил и иск отклонил.

Тетенька немедленно подала иск во второй раз, в день отклонения.

Второй иск прошел через многочисленные слушания (виртуальные), полновесную процедуру раскрытия доказательств, бурный обмен ходатайствами и закончилось прекращением требований по существу в нашу пользу.

Стало быть, оба дела мы выиграли.  Это нам стоило двух с половиной лет жизни - а в результате выяснилось, что дело не стоило выеденного яйца, с самого начала.

Однако эти разбирательства заново окунули меня в "мир лишенцев" лицензии и дали мне возможность наблюдать нечто гораздо более интересное, чем рутинный соседский спор о недвижимости.

Я еще раз убедилась, как американская адвокатская монополия действует в отношении людей, которые прежде сами были профессиональными адвокатами, а затем были лишены лицензий.

Мой муж практиковал как адвокат с 1974 по 2011 год.  Я - с 2009 по 2015 год.  Потом нам лавочку закрыли - сначала мужу, попробовали на меня нажать, чтобы я свалила из города, чтобы не "отнимать клиентов" у адвокатов "со связями".  Я не свалила.  И продолжала "отнимать".  Ибо клиенты - не рабы, они идут к тому, кто лучше работает, а не у кого папа судья.

Ну так вот.  Окунулись мы опять в омут благочиния судебной системы.  

В качестве ее самых что ни на есть бесправных участников.

И провели интересную серию опытов - раз уж пошла такая пьянка - ой.  Ну да, в общем, собирала материал для книги.  Или книг.  Приступила к написанию.

1. Кого на самом деле защищает адвокатская монополия?

Я более или менее слежу за попытками введения адвокатской монополии в России.

Слежу с грустью.

В меру своих возможностей я пыталась противодействовать этой инициативе, обсуждала её с коллегами и людьми, способными повлиять на ситуацию.  Сейчас я существенно ограничила такие контакты, в том числе потому, что не хочу создавать для российских собеседников риск обвинений в иностранном влиянии.

Но я продолжаю наблюдать за аргументацией сторонников монополии.

И меня поражает, насколько она напоминает знакомые мне американские рассуждения.

Вам обещают защиту потребителей юридических услуг.  Вам обещают профессиональную этику.  Вам обещают, что специальная организация будет отбирать исключительно достойных, честных, квалифицированных юристов, а недостойных отсеивать.

Закрываю глаза и вот оно, в чешуе как жар горя - что? - правильно.  Кодекс строителя коммунизма.  Или филиал местной церкви.  Или секты.  Или ФПА - ой.  Выбор Ваш.

Предполагается, что существует некая организация, настолько беспристрастная, неподкупная и высоконравственная (думаем коллективно о Юмадилове), что ей можно доверить определять, кто достоин заниматься юридической профессией, а кто нет.

Но кто будет контролировать эту организацию (думаем - Юмадилов)?

Кто будет назначать её руководителей (думаем - Юмадилов)?

Кто будет принимать решения об исключении из профессии (думаем - Юмадилов)?

И что произойдёт, когда контролирующие полномочия окажутся в руках людей, связанных между собой политическими, коммерческими или семейными интересами (не думаем - но всё равно Юмадилов)?

В таком случае профессиональное лицензирование может превратиться в обыкновенный инструмент раздела рынка.  Или базара.

Причём исключать с этого базара могут не худших юристов, а лучших конкурентов — тех, чья квалификация, независимость и качество работы создают неудобства для привилегированных участников юридического бизнеса.  Юмадилова, например.

Я наблюдала, как это может происходить в американской судебной системе.

Именно поэтому меня совершенно не убеждает обещание, что монополия автоматически обеспечит высокие этические стандарты.

Лицензия не делает человека честным. Отсутствие лицензии не делает человека нечестным.

2. Почему дееспособному гражданину должны диктовать, кому доверять?

Начнём не с адвокатов, а с их клиентов.

Гражданин является самостоятельным, дееспособным субъектом права.

Закон возлагает на него обязанность соблюдать правовые нормы, причём незнание закона само по себе не освобождает от ответственности.

Но когда дело доходит до выбора человека, которому гражданин хочет доверить защиту своих интересов, государство вдруг объявляет, что самостоятельно решить этот вопрос он не вправе.

Вы можете доверять конкретному юристу.  Вы можете знать его двадцать лет.  Вы можете быть убеждены в его квалификации, добросовестности и профессиональной честности.

Но если государство не выдало ему специального разрешения, он не сможет с Вами поделиться своими знаниями и Вы не сможете воспользоваться его услугами в той сфере представительства, которая зарезервирована за лицензированными юристами - что в США то же, что и адвокаты.  Лицензия одна.

В штате Нью-Йорк лицензированием адвокатов занимаются непосредственно суды.

Judiciary Law § 478 (закон о судебной власти раздел 478) запрещает лицу, не допущенному к адвокатской практике, представлять интересы другого человека в суде. 

При этом закон сохраняет право физического лица самостоятельно представлять собственные интересы.

Парадоксально, не правда ли - сам себя можешь, но соседа пригласить, которому ты доверяешь - ты же доверитель, вот и доверяешь - нэтх, низзя.

Я могу самостоятельно вести собственное сложнейшее судебное дело, составлять исковые заявления, анализировать прецеденты, проводить исследования и выступать перед судом.  Но я не могу профессионально оказывать такую же помощь другому человеку только потому, что государство лишило меня лицензии.

Местный народ смотрит на то, что я вытвор... делаю в суде, облизывается и ТОЖЕ ХОЧЕТ того же.  А я не могу - и народ как вампир зубами об стакан - и всё мимо.  И не моя в этом вина.  А просто государство не хочет, чтобы я (безо всяких сомнений профессиональный, многопрофильный юрист) - представляла тех, кого государству выгоднее держать непредставленными.

Я уверена, что многие российские юристы поймут, о чём это я.

Мои юридические знания при этом никуда не исчезли.

Мой опыт никуда не исчез.

Мои способности анализировать законодательство и судебные решения тоже никуда не исчезли.

Они настолько не исчезли, что стали на самом деле лучше, появилась свобода мышления, которой раньше не было с сонмом клиентов и поротой задницей, боящейся, что какой-нибудь очередой ...удак в мантии отыграется на клиенте Б, если ты по полной продавишь права клиента А.

И, как выяснилось, суды могут оценить - без возврата лицензии, этого не дождусь - наличие аналитических способностей.

Например, не далее как в 2025-теньком году, Федеральный апелляционный суд Второго округа не только милостиво разрешил мне участвовать в громком судебном деле в качестве "друга суда" (эксперта по праву) в области конституционного права, уголовного права штата Нью-Йорк и права, регулирующего потребительские кредиты, но и отобрал мое имя - Tatiana Neroni, Pro Se, Georgetown SC - из моря именитых "друзей" и, в числе всего шести таких "друзей", водрузить моё нелицензированное имя на судебное решение - одно из самых громких решений по 1-й поправке (свобода слова) и по регулированию юридической профессии за последнее время.

Токо посмотрите на это чудо:

1) Сначала идет имя помощника генпрокурора - представителя апеллянта-ответчика;

2) потом идет имя юриста респондента-истца;

3) потом идет имя представителя какой-то крутой правозащитной юридической организации,

и

4) номером четвертым (и вторым "другом суда") идет какая-то совершенно непонятная Pro Se из Джорджтауна, Южная Каролина.

Причем бэз лицензии.

Но с экспертизой.

Но на обложку решения - да.

А зарабатывать денюшку своими знаниями и опытом - нэтх.

Почему?

Этикой не дошла?  До кого не дошла?

3. Российский парадокс: защитим потребителей, лишив их потребительской защиты

В российской дискуссии есть обстоятельство, которое я считаю особенно показательным.

Роспотребнадзор прямо разъясняет, что платные юридические услуги, оказываемые гражданам обычными юридическими организациями, регулируются законодательством о защите прав потребителей.

А профессиональная адвокатская деятельность, поскольку она по Федеральному закону № 63-ФЗ не является предпринимательской, из сферы действия этого законодательства исключается.

Я об этом уже писала, и не раз.

Получается замечательная ситуация.

Под лозунгом защиты потребителей предлагается переводить юридические услуги в сферу, в которой защиты у потребителя не будет.

Задаю вопрос в стиле Андерсена - зачем?  

4. Что происходит, когда адвоката лишают лицензии

Теперь перейду к самому интересному — к нашему непосредственному опыту "лишенцев".

Нет, нужно было все же прожить бэз лицензии - у меня 11 лет, у мужа - 15 лет - чтобы понять:

(1) есть жизнь бэз лицензии, 

и

(2) она лучше, чем С лицензией.

Подтверждается откровенной завистью, с которой лицензированные юристы жалуются на нас судьей - Ваша Честь, но ИМ ЖЕ НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ!

А хто ж виноват-то в этом, родименькие?  Не вы ли этого хотели и так долго добивались?

Мой муж практиковал право десятилетиями.

Он ездил по судам, представлял клиентов, работал с огромным количеством дел. 

Зачастую накатывал в день до трехсот миль совмещая тяжелый адвокатский труд еще и с заботой о семье, доме с участком и животных.  Всё сам.  Всегда сам.

В одном из дел он, будучи совершенно измотанным, не подписал процессуальный документ — ходатайство о вынесении решения в порядке суммарного судебного решения о прекращении дела по существу.

В обычной ситуации подобный недостаток устраняется подписанием и повторной подачей документа.

Но в отношении моего мужа - который был в фокусе "на уничтожение" - этот эпизод стал "ура!-ура! - взяли-взяли!" моментом и частью процесса, закончившегося бессрочным лишением адвокатской лицензии.

Правовой основой дисциплинарного преследования выступал, в частности, Закон о судебной власти, раздел 487 Judiciary Law § 487 — законодательное положение штата Нью-Йорк, посвящённое адвокатскому обману суда или стороны.

Это чрезвычайно интересный закон.

Пишу о нем книжечку.

ИИшечка вот такую обложечку мне нарисовала.

Хороший закончик, не дай Бог его никому - столько юридических карьер погубил, а написан левой задней, руки бы поотрывать писавшему, но думаю, уже помёр.

Он предусматривает, говоря официозом, ответственность адвоката за умышленный обман суда или участника процесса, а также за определённые другие формы профессионального злоупотребления.

Причём закон сочетает уголовную и гражданско-правовую ответственность: предусмотрена квалификация соответствующего поведения как уголовный состав, а потерпевший вправе требовать в дополнительном якобы гражданском иске тройного возмещения ущерба.

Именно этот закон впоследствии стал предметом нашего своеобразного сравнительного исследования.

Что касается возвращения лицензии, и мужу, и мне, теоретическая возможность обратиться за восстановлением существует.

Но в нашей ситуации она связана с требованием признать собственную неправоту и продемонстрировать раскаяние.

Такая религиозная процедура - покайся, дочь моя (сын мой).  - Не бууууууду.  

Ну и пойди прочь.  Ну и ладно.

Мы не считаем, что совершили действия, за которые должны извиняться.

Поэтому такого признания от нас не будет.

И теперь я хочу рассказать, что происходит с человеком, который не соглашается с дисциплинарным решением, но продолжает требовать применения закона.

5. Один закон для обычного адвоката — другой для привилегированного?

После нашего собственного опыта мы решили проверить, как Judiciary Law § 487 применяется к другим адвокатам.

Методом - а что, нельзя?

В частности, к адвокатам, представляющим государственные структуры, и к юристам, имеющим тесные профессиональные, политические и семейные связи с представителями судебной системы.

Мы начали предъявлять гражданские иски по этому законодательному акту к высокопоставленным юристам, которые соврамши суду.

А они это делают ЛЕГУЛЯРНО.

Ибо привыкли к своей полной безнаказанности.

Ибо "папа судья" - "как можно"?

И обнаружили - естественно - поразительную, скажем так, двойственность правоприменения.

Когда речь идёт о моём муже в качестве получателей пенделей от этого законодательного акта, наши оппоненты настаивают на законности его лишения лицензии, обязательности соответствующего решения и необходимости учитывать его дисциплинарное прошлое.

Но когда речь заходит о раздаче моим мужем в качестве истца тех же самых пенделей "у меня папа судья" - вот таким фруктам - фруктов начинает трясти, сначала от ужаса, потом от возмущения - как чернь посмела?

И "у меня папа судья" начинает нести на голубом глазу, что к мужу моему тот же закон - да, пожалуйста, примените, и еще раз примените, и чтобы неповадно было.

А вот к ним самим - ни за что, этот закон, Ваша честь, ни в коем случае не может значить по отношению ко мне то, что он значит по отношению к этому... этому... этому... - на нем же клейма негде ставить!   А я - уважаемый человек ("мой папа - судья").

И вот здесь на сцену выходят "факты икс" - враньё в электронном реестре под присягой.

Густопсовое.

Неоспоримое.

Прям хоть топор вешай.

В одном документе говорит - я хочу, чтобы наказали ляпкина-тяпкина (мужа моего) и его непутевую жену. 

Хочу, хочу, хочу и еще раз очень хочу.

А в другом заявлении, тоже под присягой - это когда мой муж прижал "мой папа - судья" за жабры иском по тому же самому змеевидному закону за то, что просит наказания мужа в деле, где его БЛИЗКО НЕ БЫЛО - ни как стороны, ни как свидетеля - вот тут у "мой папа - судья" начинают гореть глазенки и он начинает вопить - "я этого не делал! никогда! И тот, кто говорит, что я это делал - наглый врун! Накажите его, Ваша Честь".

У чести потеет всё сразу, т.к. "мой папа ОЧЕНЬ высокого ранга судья" возьмет этого "не очень высокого ранга судью" за задницу, если он дитя обидит... А закон есть... А враньё есть... И что же делать, ему, горемычному?

Вредная семейка Нерони не облегчала работу вспотевшего.

Я составляла многостраничные таблицы: номер параграфа, первоначальное утверждение, последующее утверждение, ссылка на соответствующий судебный документ = ВРАНЬЁ под присягой, ВАША ЧЕСТЬ.

В некоторых случаях противоречия исчислялись десятками.

И что же происходило?

Честь честью, а задницы жалко.

Поэтому вместо рассмотрения выявленных противоречий предметом судебной критики становился объём моих документов.

Слишком длинное приложение.

Слишком много параграфов.

Слишком много доказательств.

Но если адвокат сделал противоречащие друг другу заявления в ста параграфах, как можно продемонстрировать эти противоречия, не сопоставив соответствующие сто параграфов?

И здесь я скажу совершенно новую истину для абсолютно всех юристов.  

(Лицензированный) адвокат, пользующийся поддержкой привилегированной профессиональной среды, может рассчитывать на снисхождение даже тогда, когда его собственные документы противоречат друг другу.  

А бывший адвокат, который указывает на эти противоречия, рискует сам стать объектом санкций.

Причем привилегированный адвокат НИКОГДА бывшим стать не может.

Разумеется, формально закон не устанавливает такой привилегии - глубокомысленно сказала она.

Именно поэтому фактическое применение закона представляет столь большой интерес.

6. История забора, который я якобы построила, будучи советской пионеркой

Приведу пример из тех самых соседских судебных споров, с которых начался мой сегодняшний рассказ.

Адвокат наших заборных оппонентов был значительно моложе и моего мужа, и меня и никогда прежде не имел с нами профессиональных дел.

Однако первым делом он собрал сведения и сплетни о нашей дисциплинарной истории и в первом же судебном документе после искового заявления он бухнул во все колокола всем набором этих сплетен:

ВАША ЧЕСТЬ - на них же пробы негде ставить, и потому ЧТО их лишили лицензии, ЧЕГО БЫ ЕЩЕ Ваша Честь их ни лишила - им всё будет нипочем.  НЕ УБУДЕТ!

На голубом глазу.

В письменном виде.

Под присягой.

Но дальше стало ещё интереснее.

(Под)заборный адвокат начал утверждать, что я собственноручно и со злым умыслом построила забор на своей недвижимости, препятствующий проходу соседей - ИБО! - меня лишили лицензии.

Этого было достаточно для подзаборного понимания существенности доказательств.

Но дальше лодка мечтаний наткнулась на риф.

В ходе разбирательства выяснились две вещи.

Во-первых, заявленного права прохода у соседей не было.  Таки вот никак.   Право такое должно в штате Нью-Йорк - и в США - и в других местах - быть зафиксировано в письменном виде.  Бывают интересные исключения в виде права прохода, установленного историческим использованием, но это редкость - и здесь заявлено было совсем другой право.  На основании письменного титула.

А его не было.

Во-вторых, забор, как заявил свидетель под присягой тоже в письменном виде, стоял на своём месте более пятидесяти лет.

То есть его установили в те времена, когда я ещё была юной пионеркой в Советском Союзе и про США слышала только из телевизора как о страшному жупеле какой-то там угрозы.

Когда подзаборный - но сильно лицензированный - адвокат таки был приперт к стенке этими двумя грустными обстоятельствами, из него полезла совсем другая лексика: но я же, сказал он, никогда не утверждал, что ты/вы (в английском без разницы) бегала среди ночи по своему двору с дырко-копателем для заборов, сказал он.

Да нет, утверждал, мил друг, очень сильно утверждал, привязывал к отсутствию лицензии и сетовал, что "этих [непутевых нелицензированных дырко-копателей] никакими епитимьями - я серьезно, он религиозный термин употребил - не принудишь к подобающему (цитата) поведению".

Дырко-копательница получила эстетическое удовольствие от чтения.

Но его первоначальные утверждения уже были записаны электронным пером и их было не вырубить и так далее.

Вёл-вёл до абсурда - и довёл.  Себя.

Задаю тупой вопрос - каким образом лишение лицензии в XXI веке доказывает злой умысел при установке забора полвека назад?

Никаким.

Но это не помешало на полном серьезе и с важным лицензированным лицом использовать такой довод в судебном споре против неподобающего нелицензированного лишенца. Меня.

7. Меня обвиняли даже в том, что я не сделала как НЕ-адвокат то, чего не имела права делать как НЕ-адвокат

Здесь уже нужна горячительная емкость для разбора всех ... нюансов.

Моя собственная дисциплинарная история содержит ещё один замечательный хронологический парадокс.

В числе предъявленных мне претензий были утверждения о том, что в 2008 году я не выполнила определённые обязанности перед клиентом.

Но меня допустили к адвокатской практике штата Нью-Йорк только в 2009 году.

В 2008 году я ещё не имела права выступать адвокатом.

Если бы я начала самостоятельно осуществлять лицензируемую адвокатскую деятельность до допуска к профессии, это само по себе создало бы вопрос о незаконной практике права.  Это в Нью-Йорке уголовная статья.

Т. е. меня обвинили в том - следите за руками - что я НЕ совершила уголовного преступления, когда я НЕ была адвокатом, и НЕ подлежала регулированию адвокатской деятельности.

И потому, что я НЕ совершила этого уголовного преступления - меня лишили лицензии на практику без права автоматического восстановления.

И я - по тем временам еще сохранявшая остатки наивной веры в систему правосудия - думала, что эта ересь может быть разрешена одним телефонным звонком.  Был звонок, и письмо, и ходатайства, и перевод дела из суда в суд, из апелляции в апелляцию.

И в результате вот она я, через 11 лет, вся такая из себя лишенная всех лицензий на практику - а также миллионов долларов (не шучу, лишили лицензии в день назначенного суда присяжных, сулившего именно столько) - за то, что я НЕ совершила преступления, запрещающего юридическую практику без лицензии.

Как сказал бы ягуарский детеныш в моей любимой сказке Киплинга - у вас еще не болят пятна?

У меня уже не болят.

8. Когда архив собственного дисциплинарного дела оказывается за платной стеной

Есть ещё один аспект, который я считаю принципиальным.

Дисциплинарное производство против моего мужа проходило в эпоху бумажных судебных архивов.

За прошедшие годы соответствующие бумажные материалы были выведены из хранения и, согласно полученным нами сведениям, уничтожены после оцифровки.

Но доступ к цифровым копиям организован совсем не так, как доступ к современным электронным судебным делам.

Материалы многих современных разбирательств можно просматривать через общедоступную электронную систему.

А за получение цифровых копий материалов старого производства мне выставили счёт приблизительно на 7 000 долларов.

Подумайте, что это означает практически.

Чтобы подготовить ходатайство о пересмотре прежнего решения в связи с новыми обстоятельствами или развитием судебной практики, необходимо изучить материалы первоначального дела.

Но доступ к ним фактически заблокирован стоимостью получения копий.

При этом само дисциплинарное решение продолжает использоваться нашими оппонентами в новых судебных процессах.

То есть государство сохраняет возможность ссылаться на последствия прежнего производства, одновременно создавая существенные финансовые препятствия для проверки его материалов.

Я считаю это одной из наиболее серьёзных проблем доступа к правосудию, с которыми мы столкнулись.

9. Когда тебя наказывают не за нарушение закона, а за его соблюдение

Теперь перейду к самому важному.

Наш опыт последних лет показал мне, что лишение адвокатской лицензии может иметь последствия, выходящие далеко за пределы запрета представлять клиентов.

Я могу составить юридически обоснованное исковое заявление.

Могу с хирургической точностью соблюсти элементы конкретного искового основания по общему праву.

Могу выполнить все предусмотренные процессуальным законом действия.

Могу соблюдать сроки, правила вручения документов, требования к форме и содержанию ходатайств.

И тем не менее меня могут наказать.

Не потому, что я нарушила закон.

А потому, что я соблюла закон не так, как хотелось бы моему привилегированному процессуальному оппоненту.

Например, процессуальное законодательство Нью-Йорка, CPLR 3025(a), предусматривает возможность однократного изменения искового заявления по праву при соблюдении установленных законом условий.

То есть для такого изменения не требуется предварительное разрешение суда.

Я пользуюсь предоставленным законом правом.

Адвокат противоположной стороны обращается к судье и требует санкций.

И вместо признания того, что закон разрешает соответствующее процессуальное действие, начинается обсуждение моего поведения, мотивов, объёма документов и дисциплинарного прошлого.

Подобные ситуации повторялись неоднократно.

Одновременно я наблюдаю противоположное отношение к действиям привилегированных оппонентов.

Им предоставляются дополнительные возможности исправить ошибки.

Им прощаются пропуски и недостатки документов.

Им дают второй, третий, пятый шанс.

И когда обнаруживаются противоречия в их заявлениях под присягой, вместо применения сопоставимых стандартов ответственности начинается поиск причин, по которым эти противоречия можно оставить без последствий - и как можно меня наказать за назойливое соблюдение закона и указание пальчиком на тех, кто его и не думает соблюдать - ибо "у меня папа судья", а посему учить право оно и не думало, все и так под него лягут.

Получается, что наличие профессиональной лицензии превращается в неформальный источник процессуальных преимуществ, какую бы чушь ее обладатель не нес.

А её отсутствие — в основание для санкций, хоть ты прям всё сделал комар носу не подточит.  А на фиг нам твой комар.  Ты что - "мой папа судья"? Нет? 

10. Когда не получается отклонить иск по существу, его прекращают из-за болезни истца

Но и это ещё не предел.

В последние месяцы мы столкнулись с ситуацией, которую считаю особенно показательной.

Мы предъявили ряд исков, в которых оспаривали действия государственных чиновников, адвокатов и других участников судебных и имущественных конфликтов.

Эти иски сопровождались многочисленными ходатайствами и документальными доказательствами.

Одновременно мы неоднократно обращались за необходимыми нам условиями участия в судебных заседаниях в связи с инвалидностью.

Мы просили проводить заседания в доступном для нас формате, учитывать ограничения по времени и состоянию здоровья.

Вместо этого назначались объединённые слушания по многочисленным ходатайствам из разных дел.

В одном из таких случаев на одно утреннее заседание были вынесены четырнадцать ходатайств по четырём производствам.

Мы болели - гриппом. Помимо наших постоянных ограничений здоровья, тоже неслабых.

Мы не смогли участвовать в заседании в предложенных судом условиях.

И что произошло?

9 ноября 2026 года судья вынес решения о прекращении нескольких наших дел за неявку на заседание, сославшись на 22 NYCRR 202.27(b).

Без рассмотрения материально-правовых требований по существу.

Без разрешения представленных нами вопросов о законности действий ответчиков.

При этом ожидавшие рассмотрения ходатайства были объявлены утратившими предмет.

Так судебная система нашла способ прекратить разбирательства, не отвечая на поставленные нами правовые вопросы.

Но самое интересное произошло дальше.

11. Мало прекратить иск — нужно запретить человеку обращаться с новыми

Одновременно с прекращением дел судья распространил на нас запрет на подачу новых исков без предварительного разрешения — так называемый anti-filing injunction.

Причём речь шла не об одном конкретном споре.

Ограничение распространялось на будущие обращения в суды штата Нью-Йорк.

Подумайте о последовательности событий.

Сначала человека лишают профессиональной лицензии.

Затем его дисциплинарное прошлое используют для дискредитации его собственных исков.

Затем его наказывают за процессуальные действия, которые он считает прямо разрешёнными законом.

Затем назначают судебные заседания в условиях, которые человек с инвалидностью физически не может выполнить, несмотря на обращения за необходимыми приспособлениями.

Затем прекращают дела за неявку.

А после этого объявляют, что он не должен иметь возможности подавать новые иски без специального разрешения.

То есть речь идёт уже не о профессиональной монополии в узком смысле.

Речь идёт о попытке ограничить само право гражданина обращаться за судебной защитой.

И здесь я хочу обратить внимание российских коллег на принципиальное обстоятельство.

12. Почему независимый юрист опасен для профессиональной монополии даже после лишения лицензии

Почему недостаточно просто лишить человека права представлять клиентов?

Почему необходимо продолжать преследовать его собственные судебные обращения?

Я вижу ответ в нашем опыте.

Даже без адвокатской лицензии мы продолжаем демонстрировать, что можно заниматься юридическим анализом, исследовать прецеденты, готовить процессуальные документы и защищать свои права самостоятельно.

Причём делать это профессионально.

Мы продолжаем показывать, что наличие лицензии не гарантирует превосходства в юридической квалификации.

И что человек, лишённый лицензии, вполне может оказаться более подготовленным, более последовательным и более внимательным к требованиям закона, чем его лицензированный оппонент.

Это создаёт очень неприятную ситуацию для тех, кто привык использовать профессиональный статус как доказательство собственного превосходства.

Потому что возникает вопрос: если человек без лицензии способен самостоятельно вести сложные дела, выявлять противоречия в судебных документах и предъявлять юридически обоснованные требования к лицензированным адвокатам, то что именно доказывает сама лицензия?

Она доказывает наличие разрешения на профессиональную деятельность.

Но не доказывает, что её обладатель всегда прав.

Не доказывает, что он честнее оппонента.

Не доказывает, что он лучше знает закон.

И уж тем более не доказывает, что его заявления под присягой заслуживают большего доверия.

По моему убеждению, именно поэтому наши самостоятельные судебные обращения стали настолько неудобными.

Мы продолжаем создавать профессиональную конкуренцию — не на рынке платного представительства, с которого нас исключили, а в области юридической аргументации, анализа и публичного исследования судебной деятельности.

Мы демонстрируем, что право можно практиковать иначе.

Не в смысле незаконного оказания услуг без лицензии, а в смысле самостоятельной, независимой работы с законом.

И если этот пример неудобен, возникает соблазн не спорить с его содержанием, а просто исключить человека из судебного процесса.

Сделать так, чтобы он больше не мог предъявлять требования.

Чтобы он не мог демонстрировать противоречия.

Чтобы его документы больше не появлялись в судебных реестрах.

Чтобы сравнивать было не с кем.

И тогда профессиональная монополия превращается в нечто гораздо более опасное, чем ограничение рынка юридических услуг.

Она становится механизмом исключения независимого правового голоса.

13. Что происходит с профессиональной репутацией после лишения лицензии

Есть ещё одно наблюдение, которое я хочу обязательно отметить.

После лишения лицензии отношение к нам некоторых бывших коллег изменилось радикально.

Но отношение обычных людей — наших бывших клиентов, знакомых, людей, которые знали нашу работу, — во многом осталось прежним.

Они прекрасно понимают, что профессиональные знания не исчезают в момент вынесения дисциплинарного решения.

Человек не забывает законодательство в тот день, когда ему запрещают практиковать.

Его многолетний опыт не испаряется.

Его способность мыслить, анализировать документы и различать правду и ложь не зависит от наличия действующего удостоверения.

Люди, которые знали нашу работу, продолжают оценивать нас по нашему поведению и результатам.

А вот в профессиональной среде дисциплинарный статус может использоваться совершенно иначе — как своего рода клеймо, позволяющее не отвечать на аргументы человека по существу.  А вместо этого, позевывая, вопрошать - Ваша честь, так где там Ваше ведерышко с дегтем и перьями?

И это ещё одна причина, по которой я не верю в обещание, что монополия автоматически обеспечит профессиональную этику.

Этика проявляется в поведении.

А не в удостоверении.

14. Что я хотела бы сказать российским коллегам

Я не предлагаю вам принимать мои выводы на веру.

Я рассказываю о собственном опыте, который продолжает развиваться буквально сейчас, в ноябре 2026 года.

Многие из описанных мною процессуальных документов находятся в электронных судебных реестрах.

Я намерена продолжать публиковать соответствующие материалы, сопоставлять заявления адвокатов и судебные решения и показывать, как применяются одни и те же правовые нормы к разным участникам процесса.

Я говорю о конкретных делах, конкретных документах и конкретном опыте столкновения с враньем под присягой конкретных высокопоставленных лицензированных адвокатов, которым - за это - ничего - не было - кроме защиты - от назойливых правдолюбцев, посмевших указать на "мой папа судья" пальчиком - дык он же соврал под присягой, ВАША ЧЕСТЬ!

И мой опыт заставляет меня поставить перед российскими коллегами несколько вопросов.

Что произойдёт, если право на юридическую профессию окажется полностью зависимым от решений ограниченного круга лиц?

Кто защитит независимого юриста, если он вступит в конфликт с людьми, контролирующими его профессиональный статус?

Кто защитит клиента, если выбранного им представителя исключат из профессии?

Что произойдёт, если профессиональная организация начнёт использовать дисциплинарные механизмы не для защиты доверителей, а для устранения конкурентов?

И, наконец, что произойдёт, если лишение профессионального статуса начнут использовать не только для запрета на представительство, но и для дискредитации человека во всех последующих судебных разбирательствах?

Для меня это уже не теоретические вопросы.

Мы с мужем испытали последствия такой системы непосредственно.

Мы знаем, что происходит, когда профессиональная лицензия превращается из разрешения заниматься определённой деятельностью в своеобразный сертификат правоты, а её отсутствие — в основание для презумпции неправоты.

Мы знаем, как трудно добиваться применения одного и того же закона к адвокатам, занимающим разное положение в профессиональной иерархии.

Мы знаем, что даже тщательное соблюдение процессуальных требований не гарантирует защиты от санкций, если судебная система начинает оценивать не законность действий, а личность участника процесса.

И теперь мы столкнулись с попыткой вообще исключить нас из будущих судебных разбирательств.

Сначала у человека отнимают право представлять других. Потом пытаются отнять возможность представлять самого себя.

И всё это может происходить под лозунгами профессиональной этики, защиты потребителей и обеспечения надлежащего отправления правосудия.

Дорогие российские коллеги!

Прежде чем поддерживать введение абсолютной адвокатской монополии, подумайте не только о том, какие преимущества она может дать вам сегодня.

Подумайте о том, что произойдёт завтра, если вы сами окажетесь неудобны людям, контролирующим допуск к профессии (Юмадииииилоооооов!)

Подумайте о том, что ваша квалификация, опыт, профессиональная репутация и даже безупречное знание закона могут оказаться недостаточными для сохранения права заниматься любимым делом.

И подумайте о своих доверителях, которым могут запретить выбирать вас именно тогда, когда ваша независимость и профессиональная принципиальность окажутся для них особенно важными.

Я не считаю, что профессиональная этика создаётся монополией.

Я считаю, что она создаётся личной ответственностью, независимостью, профессиональной честностью и реальной возможностью требовать одинакового применения закона ко всем.

Если закон обязателен для одного адвоката, он должен быть обязателен и для другого — независимо от лицензии, должности, родственных связей и близости к власти.

А если профессиональная система не способна обеспечить даже этого, то на каком основании ей предлагается предоставить исключительное право решать, кто достоин защищать чужие права?

Как сказал один великий....

А НА ХРЕНА КОЗЕ БАЯН?